«Слава Тебе, показавшему нам свет».

Антонио Вивальди «Глория»

Осколки мозаики с потолка Исаакиевского собора, на которой изображен Бог—Отец,  напоминают звезды, но люди способны запросто бросаться даже звездами в целях личного обогащения и возвеличивания себя любимого, остальные — просто бобики, случайные служки пред господами грабителями. Весь конфликт в социуме исходит из финансовой дисгармонии, дураком никому быть не нравится, поэтому оных ищут, и что удивительно, находят и пользуются как должно фиолетовыми имбиками, вовремя сунутыми по уши в собственные щи, утвержденные свыше питанием для осликов.

Ублажить душу богатством — не сделать благо себе, а удовлетворить свою самость, многие буратины убедились в этом, перестав по—кротиному рыться в сундуках и банковских счетах.  Не станет звезда с неба скряжиться, жалея свои лучи, которыми осветила мир, — благо для души не делают топором и отверткой, а иллюзии  дают лишь  временный свет.

Душа просила озарения. Перегибами отчаяния в нее ложились, будто склеенные гармошкой, наподобие детской книжки, «карты будней», определенные В.В.Маяковским как неважнецкий факт наличия человеческого придурка в комнате отдыха, где пашут за деньги одни и пашут бесплатно другие. Там у Эллис были спрятаны промахи и неудачи. В силу молодости многое держится в памяти долго, и выбросить весь мусор из сожалений и обид может только мастер победы над собой, в чьей цицероновской власти находится он сам.

«Imperare sibi maximum imperium est», — сказал Цицерон,  («Власть над собой — высшая власть» или «Повелевать собой — высшая власть»). Какой бы понравился Цицерону вариант перевода, можно только гадать по звездам. Не на картах, хотя находятся и такие, для кого Цицерон, просветливший им сознание, умещается в коробку карт таро, им верят и даже ими зарабатывают. Когда я впервые услышала название таких карт — сразу это название легло у меня наслоением смыслов как «тавро», печать скоту на шкуру. Люди готовы гадать вместо настоящих действий, лгать вместо утешения убитому горем и хохотами снаружи батискафа,  чтобы очистить легкие от излишней влаги, а самого эксцентрика, шута горохового, подвергнуть казни за собственные описанные от смеха штаны.  Хотя потом, вероятно, поплачут или всхлипнут на его поминках, высоко задрав нос, чтобы увидеть звезду, в которую превратилась душа шута.  «Мир закончится всхлипом».

Эллис догадывалась, как нелегко штопаются прорехи судьбы,  поэтому старалась не выпускать своих друзей  из сердца, невыносимо одной черпать свои обиды, а просто уйти от них не получается, обиды — опыт души, пронзенной стрелами познаний. Путь не обещал быть легким, жизнь награждает лишь после тяжелых испытаний,  над которыми виснут чужие опыты.

Эллис бережно копила в своей глубине всё лучшее, что было предоставлено ей судьбой. Жизнь иногда благодарила Эллис аттракционами и праздниками, но что—то ей подсказывало, что будет лучшее, о чем она и не мечтала еще, будет снег в жизни, как лучезарный свет, который она впитает душой, как иллюминацию праздника. Листались календари, в которые попадали цветные  округлости дат, не имеющих ценности. Такие даты другие женщины считали бы великой радостью в мире, но от мрамора характера Эллис отскакивали цветоскопические передвижки реальности, которые приходилось менять на будни быстро и непримиримо. Печаль в мире существует для того, чтобы сменить жанр общения с миром, сказать ему, что ты руководишь  своей судьбой, а не указка случайных неприятностей. Бежали дни и годы, убегала молодость, а Эллис не принимала ослаблений затянутой крепко линии передачи своей картины мира. Вместо лучистых осколков звезд в мир падали метеориты, серые, как сущность зверей. Эллис понимала, что без высверка внезапной радуги не может быть кардинальных изменений, и должно произойти чудо, прежде чем от характера отломится кусок мрамора, закрывающего дверь в истину. Точнее, для ее мрамора не хватало Микеланджело. Перебегающие детали  вещества жизни иногда выворачивали наизнанку ее факты, и снова замедлялось колесо Фортуны, а то и срывалось, разматывая линии пути. И встречались роковые заблуждения. И снова опыт выдергивал Эллис, увлекал на круги своя, нес ее над пропастями чужих заблуждений, выворачивая опыт изнанкой наверх и мешая своим  опытом делать нормальные для человека его личные маленькие ошибки, составившие в последствие большую картину жизни.

Бывало, в бурлении будущих сплавов сюжетов жизни показывались отметины негативных проявлений.  Тогда со дна морских глубин вылитых людьми слез резко взлетала ракета, унося высоко в небо  все эквиваленты несчастий, от которых ее предостерегали звезды. После таких эксцессов приходил новый опыт и с ним неожиданные  обретения новых возможностей. Эллис думала, что успеет разобраться со всеми проблемами в один момент, пока они ее не закопали в угол отчаянных попыток убежать от них. Она вставала один на один в борьбе с тщеславием, и снова попадала в точку, взяв в руки панцирь опыта.  Эллис оказалась монолитом и в характере, и в опыте борьбы с неприятностями. Осознав это, она позволяла себе пешую прогулку по знакомым местам, где находила много новых внешних изменений, и встречала волну раздражения от несоответствия ее представлениям о мире и этим бардаком, берущим начало из невоспитанности и бесцельности существования отдельных особей.

Поэзия как фактор сопротивления цвела изнутри, эту  кровавую рану в лучах солнца затягивало ненадолго, но при каждом прикосновении внезапная боль не давала осечки, и точной стрелой просветляла мир визуализацией света.

Реальность втаскивала в пределы раны свой диван, располагалась с ногами, и пыталась нагло сожрать всё время, данное жизнью. В ярких ее лучах всплывала вся дрянь, но Эллис тянуло ближе к горам, а взлетая наверх, возвращаться к визжанью дна плохо, колюче, грязно и больно. Необходим был ключ, но он упал при взлете, не оставляя пути назад.

Эллис видела прошлую жизнь, как в кино, и этот фильм не повторится:

Заткнутые в угол холерики даже во снах торгуют своим интеллектом, разжижая атмосферу добра и тепла, предлагая своей вездесущей рекламой переселиться на другую планету и там отвоевать себе право просто жить, и смотреть вокруг на  деревья, небо, дома, балконы, даже на  ползущий в пробке транспорт как на объект комфорта и свободы.

Параллельно Верхневолжской набережной, за   рядом домов, идущих ровной цепочкой, подобно каравану верблюдов в пустыне, есть парадиз высших ценностей. Он расположен через небольшую дорожку с двухсторонним транспортом, но никто особо не обращает внимания на этот транспорт, разве что запоздалые студенты или поэты, желающие увезти с собой в свой уют  спальных районов весь проспект любви. Здесь даже на автобусной остановке, застекленной с трех сторон, молодежь ищет душами четвертую стену и с удовольствием спустила бы шторы на островке среди человеческих волн. Люди — это волны в потоке машин, рекламы, супер—маркетов, кафе, шоколадных приисков и вазочек с мороженым. Там даже стоит безыскусно вылепленная, с молодыми белыми плечами, но без головы и рук, греческая статуя у входа в салон красоты, но и так все красивые, и салон освободил территорию, отдав помещение под табачную скотобойню,  отшибающую нюх у вечерних собак.

Если медленно двигаться в летнюю жару против ветра, то жара не чувствуется, и особенно в этот момент радостно видеть, что там делается на «том берегу». Хорошо для тренировки глазных мышц  рассматривать параллельный берег на расстоянии  1000—1500 метров (1—1,5 км).

От любви пьяные, люди готовы упасть к ногам безголовой и безрукой статуи, хозяева которой табачные прииски все ж—таки выгнали и поселили магазин свежей воды, включая газировку с сиропом. И насыщенные  кислородом, пьют кристально чистую воду, загадывая желания счастья, хотя если стоять лицом к статуе, то счастье за спиной и за этим домом, — набережная, ее священный дух  равен счастью.  А над террасой на втором этаже исторического здания Литературного музея Горького перила балкона увиты южным растением, ведущим корни из самого сердца города.

Приезжать сюда — тоже счастье. Видеть прекрасные, нестандартные дома необычной архитектуры напротив бокового фасада НИТО (раньше это был ГИТО). Здесь, напротив института травматологии, через узенькую дорожку, даже библиотека с огромной стеклянной дверью, что еще раз подчеркивает драгоценность света для читателей и мечтателей. Идешь перпендикулярно, к набережной, как на свидание с юностью. Направо — трамплин, налево — череда прекрасных видов и галерея воздушного батискафа, — здесь все творят себя внутри себя, вдохновение — прыгучий мячик, за которым скачет сердце вприпрыжку, успевая поймать летучую строку. И невероятный вид открывается прямо с японским колоритом островов и корабликов. А загадочные лестницы вниз обещают таинственные сказочные заросли для быстрых поцелуев, — быстро, чтоб никто не увидел. Но до чего же и страшные эти лестницы, — только горячей молодежи доступно шагнуть и не оступиться, познать блаженство зачарованного мира тайны длинных деревьев, каскадом разливающих краски осенью своими пушистыми макушками, если не спускаться вниз по лестнице, то увидишь.

А филигрань ветвей поздней осенью или ранней весной будто держит своей сеткой весь пейзаж, чтобы он на тебя не сильно обрушился своими нескромными сокровищами, параллельно сокровищам Дэни Дидро, своей несдержанной красотой.

Эллис благодарила себя за осуществленную мечту выйти за берега желаний и погрузиться на время в очарование внутреннего мира обывателей, изображающих монументы собственной несметной славы.

Беседы исключительно о поэзии хороши были напротив Дома книги на книжном рынке, образовавшемся в пережившем себя  союзе  перед входом в Дом книги и до самой набережной, то есть, перпендикулярно, до забора у реки. Там у Эллис был друг, он советовал, что почитать из того, что он уже прочитал, у него можно было купить книги, им прочитанные и редкие тогда. Друг познакомил Эллис с интересным человеком и его другом, Даниэлем Григорьевичем Литинским. Священный огонек  светил во взгляде Даниэля Григорьевича, старичка—книголюба. Он рассказал, что это книги не только его, но и его дочери Лены, она уехала заграницу, бросила его, старика, и Даниэль Григорьевич очень переживал из—за этого, тосковал по  дочери, потом умер. Этому событию посвящен крохотный траурный рисунок Эллис в записной книжке рядом с номером его телефона.

Стихи друга Миши, у которого мы с Эллис покупали книги, будто тайные строки на скрижалях, в них неизмеримо дыхание вечности, они будто неземные. В неформальной обстановке Миша — это душа мира, общаться с ним было интересно и полезно.  Столько человеческого понимания, так что начинаешь смотреть  иначе на все вокруг и видеть весь мир со всеми прегрешениями людей, всем несовершенством человеческих личностей, несостыковками   взглядов и характеров. Великая мудрость — обратить в пользу собеседника робость открывания себя вовне. Общаясь с мудрецами, распаковываешь себя изнутри, так что прежний формат взгляда оказывается перезагружен с новыми эмоциями и новым отношением ко многим фактам бытия, ты свои воззрения переживаешь заново и видишь дальше, насколько позволяет человеку видеть его внутреннее зрение. Получается, насколько человек талантлив, столько ему воздается после открытия себя, его слова тайно спокойны и невероятно глубоки, достают до небес, и кажется, ты идешь по той же улице и по той же земле, но с новыми ощущениями себя в мире борьбы с несовершенствами других людей. И то, насколько ты привык отдавать себя миру, поэзии, философии и всему своему  писательскому мастерству, тебя же выражает под иным углом зрения, это как вдруг увидеть предмет в нескольких проекциях, отражениях. Ты отбрасываешь чужие шоры и живешь своим мироощущением.  И в целом, мастер так и должен оставаться в отстранении и в своей призме взгляда, минуя мародерство желающих тебя научить чему—то, что они сами не очень хорошо умеют.  И чем менее тебе нужны оппозиционные перелицовки тебя, тем более пытаются выскребать тебя самоё из себя ползучим своим критицизмом воинствующие стукачи по мозгам, и вместо того, чтобы постучаться в твой мир, гробастают совковыми лопатами то, что тебе дорого и ценно. Вот из этой дряни вытаскивают изувеченных хоровой критикой с нажимом массовых транспарантов, любя поэзию и любя людей, открывая сначала их для себя, а потом показывая им самих себя уже через их новые творения.

Чтобы остановить послекритические слезы, после каждой плохой строчки Миша объяснялся Эллис в любви, и это смягчало боль и утишало. После каждой страшной и обидной фразы он давал понять, что она в мире не одна, сказал даже однажды, увидев снова радугу в слезах: «Я обязательно женюсь на тебе, если ты не будешь плакать». «Как это? Ты женат!».  «Я на поэзии женат!». Вот тогда—то Эллис и услышала от Миши, что ради поэзии надо положить на алтарь свою жизнь.  И ответила: «Я кладу свою жизнь!». «Вот и не плачь! Положив, не идут на попятную. Жди чуда теперь, ты же поэт! Взялся за гуж, не говори, что не дюж, — помни эту русскую пословицу».

Поэты — летящие звезды, скорость их полета невозможно измерить и предугадать падение звезды. Вместе они — горючая смесь, взрывчатое вещество. По отдельности — осколки упавшего метеорита. Дожить до старости мечтают многие, но как ужасна старость, эти балконные прогулки с чудовищным быстрым курением, а фактически, задвиганием своих чувств внутрь, чтобы не возились. Жалкий вид бывшего героя страшен его местью за то, что его увидели таким, сутулым гением с отрубленными крыльями. Нижний Новгород страшен своим оценочным резкословием, вырубающим по—лопахннски цветущие сады поэтического восприятия мира. Тупое шествие по школьным ступеням в старости  неприемлемо, здесь же насаждают школу, пропуская каждую строку через свои транспортиры с измерением углов градуса творческого накала, теряя совсем вдохновение от указок и убогой морали следований за шнурком. Уж столько вырубили и переработали в отходы, скольких молодых узким взглядом косоглазых алкоголиков искоренили, — считать некому, а скоро и читать некому и нечего будет из—за упорного вычитания  живого из мертвечины гнилого болота изощренного буквоискательства в совершенном тексте, в адском кипении желчи по раскаленным листам печатных станков. Вот, писала сейчас, и вышло не «станков», а танков, и Эллис поймала себя на мысли, что именно «танков», едущих по человеческим чувствам, которые  «бывалых» уже сплющили в металлолом, поэтому они и всех так стараются сплющить как следует, чтоб никто не топырился особо. А то мешают их могучим крыльям, широким, — аж прикрывают до полного растворения «всех остальных». Имеющих свое мнение и не пьющих водку сразу бросают а адов огонь, служащий у них причащением, а все твои маленькие заслуги уничтожат своей безглазостью, а вознесут себя  до призов за лауреатство, как следует еще раз перепроверив  смерть тех, кого пришибить не успели вовремя пытливые наши бывшие юноши с пылкими взорами.

Друг друга поэты видят исключительно сквозь презрительную усмешку, если не через стекло бутылочное обыкновенное, цветом сдобренное содержимым. Чем слабее человеческое содержимое, тем меньше могут они спокойно общаться, притаптывая искры погибшего Данко в сердцах еще не грабленых книгоизданием, желающих запечатлеть свою свежую мысль, еще не пропитанную дарами природы в виде бутылочных или коробочных жидкостей. Чем слабее содержание личности, тем активнее они поддаются на уловки обещания несметной славы, искренней поддержки, что характерно, поддержку они видят исключительно в спиртном.

Почему—то пишут все, уважая себя, а ведут себя странно: куда девается уважение? Глазами трезвого человека и в целом, трезвенника, хамы, наглецы и негодяи, получается, делаются из нормальных людей, увлажненных спиртным. И еще обижаются  чуть что, всегда способны мгновенно предъявить рану обиды и отомстить всегда готовы, словом, реакция есть, но резонанс ни о чем не говорит, просто алкоголики, как чингачгуки во время охоты,  затаиваются и ждут момента морально убить обидчика или собраться с народом, особенно не посвященным в мораль обиды, и перевернуть с ног на голову ситуацию с целью захвата дополнительных себе людей и бонусов почтения от них.

Эллис шла по городу и вдыхала аромат свежести в глубоких мыслях о жизни.

Бывшие друзья, или сопроводители молодости… каждый из них — жгучее одиночество, грубо порубленное сердце под приправами легкой оправдательной лжи в столкновении с дискомфортом обыденности. Чаще ложь скрывается спиртным, реже — самоупоением в творчестве, и получается правда. Когда нет лжи, то приходит нестерпимая боль, требующая анестезии. В отношении каждого эта истина применима. Я видела людей, но не ожидала такого отношения к себе, с резко отрицательной оценкой со стороны пьющих и сильно пьющих поэтов и четкого отграничения с их стороны себя и меня. Разве человека уничтожают за психологическую поддержку, за то, что алкоголикам руку дали с целью помочь выйти из пьяной лабуды? Больным алкоголизмом, оказывается, руку давать нельзя, укусят, если не отрубят. Вот так и живем, поставив четкие преграды.

Эллис на мгновение остановилась.

Далее исповедальность повествования обнаруживает реальные  объекты внимания, выйдя из абстракции. Пространство раздвоилось, уступая сюжету.

Заоблачные витания по верхней части родного города привели меня в храм честных слов, отвечающих людям на их земные слова: ответы на слова нежности, любви, просьбы детей, плачи отцов и матерей, требования учителя от  ребенка, клич варваров. Далее — приветственные слова администраторов открытых мне дверей, шепоток пред закрытыми  дверьми, шелест яда по венам, блеск звездных пределов, тепло дома, его улыбка, слова песни ландышей, слова—капли росы, проникающие прямо в сердце. Гул вечности. Осколки мозаики собора. Мозг работает и во сне, отражая земные впечатления пережитых эмоций.

Вначале день был неплох, даже чуточку пикантные   подробности  за стенкой соседской квартиры не могли нарушить идиллию полета над пропастью,  но в целом, приемлемый для выходного, день.  Чай был горячим, кофе — тем более, да с топленым молоком, печенье рассыпчатым, а яйцо, сваренное  вкрутую, отмечалось почти в прессе. Варилось оно самостоятельно:  без всхлипываний от горячих капель кипящей воды и резких побегов из комнаты или ванной до кухни с плитой, что обещало вероятность осадков в середине дня, но не оставалось сомнений в том, что время не будет потрачено даром.

С улицы несло выхлопными газами, или это из неприятного сна, затерявшегося в глубинах памяти… среди леса пионерских зорь, под окном снова тупо газует машина, комната при этом наполняется вонючей смесью газов, и я ищу спасения от удушливого антивоздуха. В противогазах жить как—то непривычно, поэтому есть выход выглянуть из окна и поорать на соседа с бриллиантовой улыбкой.  Назвать его  уродом не могу, но хотелось. Он еще знакомиться выдумал со мной летом, вышел так демонстративно из подъезда под беззубый аккомпанемент бабусь, мол, вот я  какой! Руки в пынжак с карманами, сигарету бросил, куда положено людям, в урну.  И все равно урод, потому что курит с балкона, и мне летят отходы его вонючей жизнедеятельности прямо в окно. В облачных витаниях таких нет и не будет, там даже облака имеют запах клубничного компота. А бабка ханыги за стенкой громко разговаривает по телефону с какой—то родственницей, и, бывает, я вынуждена слушать ее трепотню спросонья, а так хотелось отдохнуть в выходной!

Внутри себя я читаю вслух «Диван Тамарита», «Сонеты темной любви»   Лорки,  — тогда  смягчается гнев на  милость. Книгу Федерико Гарсиа Лорки я впервые купила у Даниэля Григорьевича Литинского на набережной напротив Дома книги, и испытала священный трепет, была потрясена этими стихами: возвышенными и тонкими, на которые впервые мое внимание обратил поэт Игорь Грач, и я стала искать книгу Лорки.  И нашла ее.

К событиям современности приходится возвращаться с целью совмещения двух миров: настоящее и прошлое. Эти два мира несравнимы,  но дополняют друг друга, и в их центре — я.

Вчера сосед врубил то, что полмиллиона не понимающих ни такта, ни  слов, называют музыкой. Это было забивание свай с  истошными воплями под ударные. Кто—то из зарубежных классиков—антиутопистов (дай Бог памяти, кто же…) назвал это музыкой «для бета», недоумков, в то время как «альфа»—сапиенсы слушают музыку сфер.  Конечно, пропитанные славой исполнители готовы убить за такое мнение, но насиловать слух тоже неприлично. О вкусах не спорят, но слушать гром и молнию невозможно. Так нежелательно из Парадиза опускаться по мосту в иное пространство города, «знакомого до слез, до припухших молочных желез», хотя Осип Мандельштам писал о Ленинграде, а не о Нижнем Новгороде с его маленьким подарком парадиза высших ценностей среди обезьянских выхватываний у тебя почвы под ногами.

На  бессмысленное колочение по металлу, воспринимаемое соседом за музыку, — а именно так слышится через стену рок,  я врубила «Занзибар» из «Отпетой поэзии» на смартфоне. Это было до крушения телеграм—канала. Мир приобрел очертания, надточия, пунктиры и «Шепот, робкое дыханье, трели соловья…», особенно в «Восходящих потоках». После телеграм закрыли, и музыки не стало совсем.

Подумать только! То же самое зимой: гром и молния в виде  любимой музыки соседа, адский запах курева в окно летит, и газ под окном завершает паузу терпения. Магически складываю руки перед грудью в ожидании манны небесной. Манна приходит в виде антиморя.

Ледяные сосулечьи бороды свисают с крыш и золотятся зимним солнцем, и пока золото не исчезнет, пока белые крыши зачарованно принимают свет нового утра, думается легко и свободно. Одиночество — не боль пространства, это время для мысли, остров. Фата-моргана мысли приводит в морские пределы, пока местные вороны гогочут, перебивая друг друга в немыслимой птичьей гонке за непонятным человеку веществом птичьего разумного направления деятельности. Легкая оранжевая дымка восхода в восемь утра невероятна. По известной только разве что природным исследователям причине,  утреннее небо слоится полосами естественного для неба голубого цвета и восходного розово—оранжевого, именно полосами чарует взгляд. Кричащих красок иных времен года зимой почти нет, и все, что делается, приобретает особую значимость. Запечатлеть чудо способно только человечье зрение, и ни в коей мере никакая кинопленка. Это духовность, святость, и все лучшее, что способен запечатлеть человек разумный.

Тридцать минут — и от восхода остается едва заметная в контрасте с молочно—белой крышей, исчезающая бледность утренней небесной чайной розы, несмотря на заблудившийся кофе в моей реальной чашке. После двух его глотков лепестки уступают небу, и легкий контраст пломбирно—молочных крыш и едва голубой эмали Мандельштама поодаль от графики ветвей насыщенной густоты. Принимаю мир, каким он есть.  Несколькими минутами ранее это была сказка.

Розовато—оранжевый бриз держится на коре березы, распахнувшей объятья небу, прошли девять минут,  и уже золотеет молоко на крышах, поет восторг бытия и ландышевое блаженство сердца. Сосульки в белой прозрачности  нереальны, они виснут кончиками волос Белоснежки, оставившей их на крыше в погоне за исчезающим солнцем. Оно сияло отражением счастья только минут восемь. Остался ясный свет непостижимой и понятной уверенности в существовании  счастья.

Солнце снова непонятно откуда возникло и озарило белизну крыш, провозгласив свою власть, и я поняла, что когда счастье не напоминает о себе, то это не значит, что оно растворилось в небытии. Счастье затаилось. И незримая диагональ дает направление солнечным лучам вдоль сосулек и балконов, отчего Белоснежка стала Златовлаской, и сосульки стали ярко—солнечными, загорелись неземным  светом, эпицентр которого в памяти добрых глаз.

Любовь к морю прошла внезапно и неожиданно. Вначале с недоумением я разглядывала ракушки семейной коллекции, где были все самые интересные экземпляры из наших с внуком поездок. Еще ранее — из моих личных немногочисленных путешествий до Белосарайской косы, уцелевшие ракушки из моего давнего путешествия с мужем и детьми в ставший любимым, Геленджик, из моей детской поездки с мамой в Сочи и из бабушкиной поездки на прекрасный юг, который в детстве показался мне раем.

Надо же, какое умное море! Сколько романтики, красоты и гармонии на море! Но вспоминаются голодовки, как всегда на море хотелось есть, а денег не хватало, как мечталось об этих склеивающихся пироженках в медах и орехах! И внезапно возникло прозрение: а ну его! Море — это музыка сердца. Море — не вода, это продолжение Вселенной в земной параллели. Голодать все же  из—за  билетов и изнуряющей дороги до заветной мечты… моря… не хочу. Помню, как изводилась от неудобства сидеть в автобусе целые сутки, а то и двое, как мучился внучок маленький, не зная, как улечься, положив голову мне на колени, а ноги — на свое сиденье. И внезапно, как прозрение, как солнце после грозы, возникло решение: не поеду ни за что больше, не хочу снова отекания ног, не хочу ходить, подобно космонавту в костюме из—за долгой дороги и сиденье более суток в автобусе!  Или только на самолете, — не ехать, а лететь, как в великолепную Хорватию!

После от людей, ни разу не ездивших на море, я ощутила злобное мстительное чувство, с которым они без колебаний могут убить настроение от яростной зависти, и  появилось неприятное ожидание  злобы и мести со стороны. Им  обидно, они же упрекают потом, что они в грязном озере укусы церкарий терпели и пыль глотали, а мы купались на свежем воздухе в кристально чистой морской воде, целебной для здоровья. Глупо и противно слышать упреки. Это словно укус человека, потерявшего человеческий статус. Впервые такой «укус» мне нанес, казалось, друг, но тот его упрек в мой адрес утвердил мнение о нем.

Другому завистнику я сказала однажды: «Не напивайся и не кури, на сэкономленные деньги через год поедешь на море». Поверил, терпел, копил, потом чуть не убил жену. Я помню щелки ее зеленых, молодых, заплывших синяками, глаз и слова, выдавленные из горла, сжатого ужасом бытия: «Пусть лучше курит и пьет, только бы не бил». Она ушла от него через 20 лет, купив себе новую квартиру, и, естественно, не скажет, где живет теперь, наслаждаясь личным спокойствием. Их сын женился и уехал от их проблем с единственной тематикой: куда делись деньги. Так и хочется иногда им ответить на их вопрос: «Ваши деньги в мешках, а мешки под глазами». Эти люди всегда ставят на плоскость любую весть о мире, даже самую хорошую, и стихи они не обсуждают, а судят своим смертным судом под аккомпанемент обильных возлияний стонущей от алкания прав и свобод отравы в них самих. Они иначе жить не могут, им обязательно надо кого-нибудь ковырять и мучить, в этом они сильны, и успокаиваются от вида ревущих.

Когда избитая соседка разбогатела, я видела ее с мужем в продуктовом магазине, как жалок был его вид: тащился за ней, как взъерошенный пингвин, с задранным воротником куртки и растопыренными локтями, руки спрятаны в карманы, в глазах страшная бледная пустота, словно древняя окаменелость.  Жена уходит от него навсегда, а он — руки в карманы! Так и хотелось его спросить шепотком, где цветы для жены?! Она же приосанилась, уверенная в себе, неприлично разбогатевшая, выступала, «словно пава», и золотые искры будто сыпались наискось от всей ее фигуры, падая под ноги им обоим при ходьбе.  Что делается с людьми…?

И теперь небесные ванны для зрения — гораздо лучше и полезнее для души, чем приветы от узурпаторов с вожжами в руках.

Через три с половиной часа провозглашенное солнце полновластно владеет настроением, радость, как добрая хозяйка, приглашает в поле зрения дружные стаи птиц, их широко распахнутые  крылья проносятся и срезают на пути мухоморы печалей. Да, печаль ядовита. Небо теперь бледно—голубое с углублением холодной голубизны в высоте, а над крышами — самолетные росчерки творожничают, рассыпаясь на белые неровные шарики. Далее сахарные мечты мятными пряниками падают прямо в сверкающий снег. Таких пряников просила моя мама перед смертью, белых и мятных. Я с дочками  год   искала  их везде, а когда нашла, их испекли и привезли, мама разочарованно произнесла: «И зачем я столько времени гоняла за этими пряниками вас, и тебя, и Юлю с Аней… извини меня, Лена,  прости, ореховые в шоколаде лучше были. Я и не знала, что такие пряники бывают». Я тогда подумала, что море могло спасти маму, морской воздух, горные пейзажи. Надо было взять напрокат  плазменную панель, повесить рядом с ее диваном, чтобы она смотрела на море и удивлялась. Как иначе мне без родного мужчины рядом справляться со смертью…? Я не вол, не верблюд, все детство училась игре на пианино, английскому и литературе, не было спорта в моей жизни, как не было предательства искусства.

На море надо ездить, но в молодости, когда изнутри горит радость путешествий, и тело не напоминает болями о возрасте.  Помню, сколько нечаянной радости принесла мне поездка на литературный фестиваль в Хорватию на остров Крк, благотворное море и невероятный воздух, творческие друзья! Сложность преодоления пути не тяготела надо мной, тогда полновластна была молодость! Поэзия на крыльях витала и владела моим сердцем, почти как теперь, но с большим разворотом и педалированием на отблеск социума, без которого невозможны картины бытия. Глазам не верилось, что может быть такая голубая адриатическая  вода, кристально—чистая, великолепная, настоящая, но все же сказочная, хотелось взять ее голубым кристаллом в руки, и удивительно, что всё  наяву. И в эту воду можно войти! Я каждую минуту своего пребывания на острове Крк в мыслях благодарила своего папу за мои знания английского и тех людей, которые устроили мою поездку: институт Открытое общество, фонд Сороса и Союз писателей.

Море дает лучшие воспоминания на всю жизнь. Мой интерес к морским путешествиям всегда лежал вне бытовой экспансии, но хотелось чувствовать себя человеком в лице некоторых властных типов, осуществляющих геополитические экскурсии по части поэтического влияния и внедрения своей воли к поэзии как к власти над умами приходящего на лито народа. Я уже давно не лито.

Когда я приехала из Хорватии, вместо радости за меня, я неожиданно получила такой резкий негатив по отношении к себе,  что мне открылась дотоле скрытая от моего внимания действительная сущность самого близкого в то время человека. Оказалось, что не любовь владела им, а зависть и моя модель жизни, обусловленная отказом от темных ее полос, полученных в избытке от ранних моих лет, которые в начале нашего знакомства стали доминирующими моментом встреч. И это все было для него так смешно, что вся жизнь народов, культивирующая символы женской значимости, ему была смешна, оттого что символы познания, знакомые с изнаночной стороны,  значимы не более чем инструменты индивидуального пользования, а для него это стало утверждением нужд медицинской тирании. Ему важны были просто человеческие единицы, а не поэзия, идущая из любви и осознания себя мыслящим тростником и частицей Вселенной, отдающей и получающей импульсы добра.

С морем разобрались, и с любовью тоже. Оставалось еще ему не доступное понимание высших знаков любви к миру, которые я нашла у Рерихов, и в моих личных достижениях и познаниях его влияния оказалось уже меньше, что его бесило. Пуп земли не стремится к обочине, куда он методично пытался меня столкнуть.

Первым его морским обретением, по его же словам, служило знакомство с итальянкой с «каблука», она оказалась его личным гидом и партнершей на один день, чем он явно гордился передо мной, потому что бешено ревновал меня и обвинял в несуществующих изменах на острове Крк, где я постигала красоту моря и психологию людей неизвестных мне национальностей исключительно из общения с ними, и не всегда болтая о чем—то  спонтанном, а ведя вектор из поэтических пристрастий.  Я читала сербам, хорватам, норвежцам и американцам стихи Бориса Пастернака на английском языке, а свои стихи — на русском, а он думал, что я поехала для выбора нового предпочтения и удовлетворения инстинкта. Он не знал тогда, что я уже была ученицей философа и слушала его одного, так как ни медицина, ни его насмешки над людьми мне не были близки. И мое отношение к людям исходило из интересов духовных, каких тот тип был лишен начисто, а в удобном случае притворялся приспешником православия, чуть ли не послушником церкви с малых лет, когда религия была отделена от государства.

То есть, выбранный им модельный экземпляр, я, не имела право голоса, звука и дыхания. А мое несоответствие его представлениям обо мне начисто вычеркивало меня из его среды, сформированной на ненависти к мыслящим женщинам. В его понимании все женщины  имели право лишь на … не скажу, чего, больше ни на что. Патриархическое эмоциональное насилие стало его инструментом.

Я уже была склонна к восстановлению между нами китайской геополитики Пути и Стены, запрещающей слепое заимствование, подобно китайской конвенции отрицания Запада в духовной сфере. А ему удавалась успешно капитализация человеческого ресурса, я была его ресурсом, вместе с моими дочками, мамой,  ее родственниками и подругами. И все человеческое из него самого исчезло насовсем, а я нуждалась именно в человеческом, в чувствах и их лучших проявлениях.

Греческое море

Помню, как зачарованно почти шептала с замиранием сердца подруга моей мамы тетя Лида Яшкина, рассказывая мне о своей  поездке в Грецию с молодой семьей ее сына Романа, и мы делились впечатлениями: я — давно пережитыми, а тетя Лида — самыми свежими. Она в тот день  специально приехала к моей маме и позвонила мне от нее, пригласив поговорить. Сначала тетя Лида просто, глотая слова от восторга, перебирала в краткой беседе по телефону свои новости, и едва обмолвилась о желании поговорить, как я тут как тут, — через 10 минут уже слушала ее, добежав до мамы.

Надо дарить родителям такие восторги, прекрасные поездки.

Умирая, тетя Лида лет через пять или семь вспоминала море и розовые от солнца кучные облака над кораблями, такое не забывается. Она сама сказала мне, когда приехала из Греции, что теперь ей умирать будет веселее. Это кипение неба было как восстание облаков, крутые и неотступные, облака стояли над морем, пытаясь людям сказать о главном. И самое ценное кроме облаков, моря, воздуха и чудесного песочка, над красотами  экзотики — здесь царила культура. Люди, посвященные в культуру Греции, отдыхали с полным пониманием, где они находятся, не опозорив Россию своим  безудержным пьяным уродством и обжорством, о котором тетя Лида тоже упомянула, естественно, с отрицательной оценкой. Видавшая виды бабушка извинялась передо мной, получив прозрение в поездке.  Она увидела во мне глубокого человека и собеседника, и как подруга моей мамы, знавшая меня с пеленок, она сочла необходимым поговорить со мной. Тетя Лида увидела неожиданное мое  взросление «до масштабов планетарных», как  писала в своих   дневниках Елена Рерих, охарактеризовав возможные масштабы духовного взросления человека.

— Вы, поэты, — ангелы. Вам открывается душа Бога и прозрение, — слова от души  с трепетом сердца даются не потоком и не слезами, а истинным прозрением и любовью.

И я прочла для нее стихи Гете:

«Кто с плачем хлеба не вкушал,

Кто с плачем проводив светила,

Его слезами не встречал,

Тот вас не знал, небесные силы.

—

Вы вовлекаете нас в сад,

Где обольщения и чары,

Потом ввергаете нас в ад.

Нет прегрешения без кары.

—

Увы, содеявшему зло,

Аврора кажется геенной,

И остудить повинное чело

Ни капли влаги нет у всех морей Вселенной…»

Мне было интересно услышать все, что сказала мне тогда тетя Лида, и наш диалог можно отнести к исповеди.

— Я когда родила Ромку, поняла, что он — мой свет, куда он, туда и я.  И столько интересных людей мне открылось!..

Улетела душа тети Лиды, и душа мамы вслед за ней, спустя примерно, четыре года. Остались доброта и святость души, крепость духа. Это было человеческое напутствие, ценить сказанное душой, стоящей на пути к перелету в мир иной, когда вовсе ничего не стоят деньги. Ведь по—существу, человек, который стоит на пороге из  жизни в смерть,  говорит истину, смысл его слов сводится к одному: «Цените каждое мгновение жизни, тратьте себя только на добро и любовь, надейтесь, и не думайте все время только о деньгах, это уничтожает ваш престиж в глазах окружающих вас людей».

И действительно: парадиз оберегает жизнь как высшую ценность для человека, и он существует не только в Крыму в Новом свете, в имении князя Голицына, но и в любом городе. Каждый человек может увидеть и принять за парадиз милое сердцу место, где волшебство молодости чудесит и награждает блаженством.

Елена Сомова

 

Главред: «Имейте ввиду, мы спиртного не употребляем и вам не рекомендуем!»