В русском сознании существует отчётливая потребность в родстве — кровном, душевном и ещё более возвышенном всеобщем родстве, о котором свидетельствует русский язык. Мы говорим «родная», «родной» о стране, земле, крае и далее — о дворе, улице, школе, посёлке, городе, заводе… Мы называем «родными» поля, леса, реки, долины, горы… На чужбине в нас мгновенно и остро отзываются родной язык, родное слово, родная речь. В России они объединяют людей разного происхождения в великое общерусское, общечеловеческое родство. По своей внутренней природе русский язык — язык единства и совместной жизни. На протяжении тысячелетий в спряжении глагола «быть» исчезли различия, сохранившиеся в других европейских языках: я есть, ты есть, мы есть и т.д. Для русских слово «существовать» означает «сосуществовать» с ближними и дальними, разделять с ними общие ценности, быть единым народом.

Судьбу и душу народа, родство всех его поколений воплощают русская история и культура. В современном мире они способны не только объединять и вести к взаимопониманию. Жизнь человека и народа противоречива, но не может быть прерывистой. Кажущуюся дробность рождает незнание. Правильно понять себя, своё прошлое и настоящее позволяет опора на главные силовые линии русской истории, важнейшие символы и архетипы национальной культуры.

Мешает этому не только невежество или недостаток знаний, но и застарелые интеллектуальные привычки. Одна из наиболее пагубных рождена постмодернисткой теорией «мозаичной культуры», адресованной, в первую очередь, представителям СМИ. Эта концепция была впервые изложена Абраамом Молем в 1969 в статье «Социодинамика и политика культурной экипировки в урбанистском обществе».[1] Её суть состоит в предоставлении для каждой «микросреды» лишь того, что приносит «удовлетворение» потребителям, уже лишённым целостного знания. Бороться с хаотической «мозаичной культурой», противоположной культуре «творческой и системной», нет смысла. Напротив, нужно ускорить «ротацию» этой культурной мозаики и направлять потребителей не к прошлому, а к будущему. Результатом такой политики СМИ явилось разрушение в сознании обывателя понятия о национальной культуре, её прошлом и традициях. В качестве культурного явления предлагалось лишь нечто сверхновое, гениально «выхваченное из будущего».

Одновременно в западном обществе, а затем в России зародилась и стала господствовать «мозаичная история». Её отдельные события свободно смешиваются, противоречат друг другу, внезапно всплывают из небытия или канут в нём. Появились многочисленные «новые прочтения» и целые «альтернативные истории», созданные как рыночный или как политический товар. В этой мозаике смыслов исчезла национальная история, потерялся смысл её важнейших событий. Память стала управляемой, манипулятивной. Стали исчезать народы, а вместе с ними личности. Возникли сообщества анонимных homo informaticus — материал для глобального обнуления, называемого «великой перезагрузкой» пост-человечества.

Тридцать лет назад эта разрушительная болезнь пришла в Россию. Место тоталитарного коммунистического мифа заняли постсоветские мифы на вкус и выбор разных общественных групп: подросткам — одно, старикам — другое, что-то — для «бедных», что-то для «богатых», для «угнетаемых», для «преуспевающих» и т.д. Идеологический симулякр под названием «советский народ» рассыпался на множество народов, народцев, инородцев, иноверцев и пр. Насколько естественным для исторической России является состояние внешнего и, главное, внутреннего распада? Частично он произошел в результате монгольского нашествия, наиболее трагично проявился в периоды Смутного времени и Раскола, большевистской революции и Гражданской войны. И в том, и в другом случае начинались гонения на «староверов» или на «антисоветские элементы» из т.н. «бывших», отвергалось прошлое страны, её история извращалась и укорачивалась. Всё, что было «прежде», до 1917 года, до XVII века или до 988 года, лишалось какой-либо культурной значимости, называлось «варварством», «невежеством» и искоренялось. В более мягкой форме отказ от прошлого произошел и после принятия Русью православия: борьба с «язычеством», иначе говоря, — со предхристианской «народной верой», постепенно сближавшейся с церковной, растянулась на века.

Перестройка и крах СССР привели к схожим последствиям. В русской истории и культуре утвердились научные схемы, в той или иной степени унаследованные от предыдущих цивилизационных кризисов. Их суть сводится к недооценке прошлого страны. Всё ХХ столетие в общественном сознании России преобладало мнение о «мрачном, варварском» Средневековье. В постсоветскую эпоху эти же идеологизированные, предвзятые определения стали относить к древнерусской, дохристианской эпохе. Беспамятство рождает невежество. До сих пор остаются верны горестные слова А.С. Пушкина, написанные в 1826 году: «Россия слишком мало известна русским». Отечественная история достойна глубокого, всестороннего изучения и требует отказа от застарелых предубеждений.

Произвольно искажена даже периодизация русской истории и культуры, которые оказались лишены Средневековья: его место занимает «древнерусский период», сразу переходящий в Новое время. Определение «древнерусская» (история, культура, литература, архитектура и пр.) прилагается к явлениям, типологически соответствующим христианскому Средневековью стран Европы. Полностью исчезает из рассмотрения действительный древнерусский период истории и культуры, предшествовавший Крещению Руси. А ведь в именно тогда возникло древнерусское государство, официально признанное в 862 году после крещения в Киеве князя Аскольда и учреждения греками Русской епархии. Но «прозыватися Русской землей» государство начало десятью годами ранее, о чем упоминает Повесть временных лет.

Несомненно, древнерусская культура возникла не только за столетие до Владимирова крещения, она существовала задолго до образования древнерусского государства. Самоочевидно, что огромный народ, говоривший на одном языке, объединенный общими верованиями и обрядами, не мог не обладать развитой дописьменной культурой. Её основой являлся необычайно развитый культ «живого», устного слова, почитание свето-солнечного божества, девятичастный календарь, круговые святилища солнца с над святилищными деревянными храмами, священные обряды и знаки. О правомерности такого утверждения свидетельствуют археологические данные (фибулы, подвески и браслеты с архаической символикой), остатки городищ: Хотомельск (VI-X вв., Брестская обл.), Зимно (VII в., Волынская обл.), Новотроицкое (VIII-IX вв., Сумская обл.), Стольское (VІІІ-ІХ вв., Львовская обл.), Любшанское (каменная крепость 700 года н.э. в Приладожье) и др. Наиболее красноречивым доказательством существования в древнерусский период стойких культурных традиций являются самобытные черты средневековой русской архитектуры и искусства: неведомые Византии восьмиконечный «русский крест» с косой перекладиной внизу, многоглавие церквей, костровидная форма и позолота куполов, шатровые кровли, «свето-огненная» символика украшений, высокий иконостас, особенности иконописания и церковных обрядов.

Исследователь древнерусской культуры неизбежно сталкивается с «ощущением тупика» (В.Н. Топоров). К нему приводит крайняя скудость письменных источников и фрагментарность мифологии, недостаток археологических данных и пестрота этнографических материалов. Главным и самым надёжным хранителем смыслов древнерусской цивилизации является язык. Обращение к его прарусским истокам позволяет правильно понять первичный смысл слов, впоследствии вошедших в церковный обиход, обрядовую жизнь народного православия, символику изобразительных форм и поэтических образов русского Средневековья.

Исследование древнейших слоев культуры требует «предпонимания», заданного традицией, — предельного погружения в эпоху. Чем проще оставленные ею «знаки», тем они более нагружены смыслом и сложнее в истолковании. Любая попытка реконструкции древнего мировоззрения является гипотетической, оправданной лишь в той мере, в которой современная наука способна выявить его культурные архетипы.

Что собою представляла дохристианская вера Древней Руси?

Возникновение языка равносильно зарождению cамой первой религии — связи всех со всеми и всего со всем (religio). В язык являлся для русов главным святилищем веры и потому в течение тысячелетий сохранял единство на огромных пространствах. Народ — носитель родового языка — издревле отождествлялся с языком. Слово язычество, возникшее в русской церковной среде как перевод греческого ἐϑνιϰόϛ «народный», лишь подтверждало тождество народ-язык, как и его принадлежность «общенародному» предхристианству. Веру рождают душа и разум, определяет язык, а обряды лишь утверждают и хранят. Церковью была дана возможность народу «младенчествовать» во Христе, постепенно укрепляясь в новой вере. В глубинах религиозного подсознания нравственность народная и христианская постоянно искали утверждение друг в друге. Их отношения строились не как «прения души и тела», а как союз духовного и душевного начал.

«Языческое многобожие» русов — миссионерский миф византийцев. Различные «имена богов» (Перун, Даждьбог, Стрибог, Хорс, Мокошь, Велес) являлись лишь эпитетами единого Сварога, как в христианстве имя Божье сопровождают равночестные имена: Иисус, Христос, Господь, Творец, Спаситель, Вседержитель, Судия, Саваоф… Предхристианскую религию можно назвать древнерусским «ветхим заветом», постепенно соединившимся в народном сознании с библейскими писаниями: Пятикнижием, Псалтырью, книгами Пророков… Она явилась многовековым взысканием истинной веры, предчувствием христианства. Доверчивые и малосведущие средневековые монахи вслед за греками осуждали её, как «эллинское бесн