1 часть. Траектория крохотного взлета

Он встал, чтобы высказаться в этом милом новогоднем скоплении ученого и околонаучного народа, но жуткий поросячий визг отдыхающей публики ворвался в сознание и остановил мысль. Перед глазами будто завьюжило белыми искрами, сам он обмяк, и единственным желанием стало избавиться от микрофона.  Потерять нить разговора, и из—за кого… эта вопящая свинка уже охмуряет другого самца, а ты остался без внимания сотен глаз твоих собеседников, способных пойти за твоей мыслью и стать твоим вторым я в схватке с непримиримостью сюжета развития новой идеи презентации. Марк понял одно: зря поддался шефу, идея совместить презентацию научного проекта с новогодней вечеринкой была провальна изначально. Проект требовал анализа и подтверждения опытами, а шеф он и есть шеф: гнет свою линию и выверяет каждый миллиметр бюджета.

Тонкой стекляшкой скользнул мимо взгляд визжавшей три минуты назад твари в объятиях ухажера. Будь гангстером, пристрелил бы ее без сожаленья, но приходится соблюдать этикет и не отступать от правил приличия, уступать свое пространство упитанной вертихвостке в пошлых блестках, будто это проблески ума и ими нужно гордиться. Абсурдно все, и Новый год тем более. Яма, не достойная называться городом ученых. А попробуй жениться на смазливой пустышке, так навьючит своих детей, убедит, что все они от тебя, и будешь ишаком в стойле орать во все горло «И—го—го!», зарабатывая ораве  босяков на прокорм и обожествляя притом восторг труда и твердя сквозь стиснутые зубы «Мир—труд—май, и—го—го!». Незавидная перспектива.

Марка  уже ничто не держало близко с этой публикой. Слава богу, что у него не был общий карман с ней. Встав, Марк без сожаления вышел из кафе под унылый писк сиюминутных сожалений распластавшихся по диванам и стульям потребителей комфорта, создающих отвратительный общественный климат. Этот зал он арендовал для своего выступления, но аудитория оказалась не правильно подобрана, пришли обыватели с тускловатыми глазками кроликов, любящих закусить хищником.

Фигура Марка двигалась параллельно потоку машин, ставших соучастником его легкого отчаяния, что поделать?! Лучше ошибаться с мудрецом, чем быть правым с дураками, — эту истину он прочел однажды в учебнике латыни, и звучала она как «Malo cum Platone errare, guam cum aliis recte sentire» (Лучше ошибаться с Платоном, чем судить правильно с другими). Он не хотел петь в унисон с общим идиотизмом  и визжать вместе с ними, не находя настоящей радости в отдыхе. Молодости свойственны заблуждения, и может, эти заблуждения становятся в судьбе вершиной, на которой стоит основа существования индивида, но бывает и обратное, когда человек теряет точки опоры и падает в ту самую пропасть, из которой сейчас только что раздавались голоса подвыпившего народа. И как правило, виной всему — отчаяние, — самый жестокий враг человека. Много раз Марк наглядно убеждался в том, как оптимизм практически делает за личность само дело. Человеческий зверинец способен растоптать кающегося грешника. Превращаясь в стадо, люди топчут себе подобных, с наслаждением фиксируя угасающие пульсы поверженных ими. И неважно, по какому календарю они живут или выживают, какой религии принадлежат, или являются атеистами. К сожалению, хор громче и убедительнее, а тупость очень часто регенерирует и отпочковывается в множество заблужденцев с табличками правоверных, внезапные пиры во время чумы закрывают рты правых и растыкают затычки сливающих нечисть убедительно, импозантно и громко, в микрофон. Бывают отдельные случаи, когда народом овладевает тяга к справедливости, перестают уши и души верить убедительной и выгодной лжи, увиденной воочью, и пока  разум существует, пока не растоптана правда, глаза не залиты спиртным, эквивалентом лжи, страхом, желанием подмены правды, то ветерок удачи несет зерно истины на благодатную почву.

Легкий газовый шарфик Николь пролетел в памяти и исчез, приминаемый беспощадными шинами на сверкающем асфальте. Красивый был роман. Жаль, ее муж быстро решил дела в этом городе.

Много раз перед глазами Марка разыгрывалась игра за право голоса и право права, и каждый раз отвратителен был поток громовержцев лжи, разрывающих себе дорогу хищными когтями обывателей с лупами, позаимствованными у мудрецов, чтобы казаться дальновиднее, умнее, достойнее.

Марк перешел дорогу и растворился в толпе метро, хотя и обещал брать себе машину, чтобы не сливаться в маразме с толкучкой мелко семенящих рабов, уверенно шествующих на заклание, припевая «агнус дэй!». Литургическая практика христиан так обозначает Иисуса Христа: «Агнец Божий», основание обозначения — слова Иоанна Крестителя «Вот Агнец Божий, который берет на себя грех мира!».

«Не хотел бы я таких слов в свой адрес», — подумал Марк и попробовал переключиться, но магнит толпы, недавно разбередившей в нем желание ее наказать, выйти из их амортизирующих подквакалок, поддающихся соблазну лени, все еще держал зеркало их разврата перед глазами Марка. Они жуют имя Бога на каждом углу, и ежеминутно предают Его, покорно шествуя за известными им истинами: «прав не сомневающийся, а наглый», «толпа умнее одиночки», «только насытившись, понимаешь смысл» и т д.

Родились они все поодиночке, но  магнит общественного разума довлеет над всей их деятельностью, будто одна мать родила их, и один отец причесывал всегда на одну сторону их челки.

Эта, в ночном клубе вчера, клеилась изо всех сил к призрачной перспективе поработить гения, такая ярая обмолотчица, как на зданиях провинциальных кинотеатров, с серпом и связкой колосьев. А мне, выходит, место рядом с ней с молотом на крыше:  «Ищи, Петя, правильный путь!», как приговаривала баба Настасья в детстве, собрав по селению немытых ребят, чтобы в бане вывести им вшей керосином. Жуткие воспоминания послевоенного детства всплывают в памяти под ледяные аккорды мурашек по спине, так что Григорианское католическое пение застревает в горле.

Мимо него пронеслась, будто на метле, какая—то стремительная мещанка в привычном для толкучки плащике с подстежкой. Марк поймал себя на  молниеносной мысли, что хотел бы юркнуть рукой в глупый мех этой тупицы, но сразу же на стекле  подъехавшего вагона бросилась в глаза, как дикая кошка, реклама очередной безвкусицы, надетой на примерно такую же, должно быть, болтливую, любительницу острых ощущений, с которой у него не может быть ничего общего, и к чему фейерверк эмоций, если он не принесет счастья встречи с мечтой?!

Нужно было только перейти на другую линию, чтобы почувствовать, что скоро придет освобождение из плена сжатого воздуха. Теперь он сможет вдохнуть и выдохнуть, не зажимая клапан свободы мироощущения.

Из метро вдоль аллеи славы памяти павших в  бою красноносых с бледнолицыми, как точно высказался однажды его друг, уехавший к первой жене и навсегда канувший в мурманских пределах, далее, пройдя все эти ларьки с чудовищными ценами на спиртное и закуски, будто в жизни нет ничего, кроме балдежа с последующим выпендрежем. И для этого надо отдать ползарплаты, чтобы очутиться в балагане вчерашнего образа офисных посиделок, именуемых в высокогорном масштабе корпоративами. Не понять обезьяне бормашину. Не увидит шеф его высот, всегдашний ориентир на бюджет  изначально провален. Тем не менее,  все размышления Марка остались позади, и выпускающий редактор, как генератор идей, не отказал ему в выходе в свет его статьи.

Возвращение домой оказалось радостным и логичным. Перешагивая через естественные желания, как то чашка горячего   кофе и смена носок на мягкие тапки, Марк уснул, едва голова коснулась подушки, прямо в носках и рубашке, сняв только пиджак, брюки и галстук.

Утром печень долбила в мозг, он хотел было встать, но расплывающиеся круги перед глазами  вернули голову в исходное положение лежа. Воронки сжатого воздуха, перебивая друг друга, визжа от нарастающей скорости, напластовывали в воздухе пружинистые блины, дробно брякающиеся где—то ниже уровня его глаз.

«На что они падают, и когда это прекратится?». Звуков  падения не было слышно, амортизирующие вакуумные звуки подтверждали  новое положение сжатого воздуха, несущего круги книзу. Шарфик Николь коснулся его руки и теперь просто растворялся в воздухе, еще секунду — и Марк останется один.

«Николь! Николь!» — прошептал Марк,  теряя сознание.

Неожиданно запах ландышей привел его в сознание и опрозрачнил  комнату, так что все предметы стали казаться немного увеличенными.  У ситуации не было легкого разрешения конфликта здоровья и его возможностей. Марк закрыл глаза, казалось, будто стены закрыли его своим надутым телом. Постоянно отбивала дробь капель за стеклом. Капли учащенно дробились на фрагменты бытия.

Еще с закрытыми глазами Марк услышал отдаленные звуки приближающихся людей, их уверенные шаги, тихие голоса, скольжение по коридору. Открыв глаза, Марк увидел шефа и всю команду исследователей, коллег.

— Так вот, как ты от нас ретировался, чудак! Не расстраивайся, выступишь в институте. Никто тебе не откажет.

— Марк, милый! Ты нас так перепугал! Нам позвонили среди ночи и сказали, что ты умираешь в больнице. Твои  соседи этажом ниже слышали, как ты упал, и вызвали неотложку.

— Где же Николь? — были слова Марка.

Он беспомощно улыбался своей неповторимой широкой улыбкой, и крохотные искорки счастья затеплись в глазах.

— Николь вылетела к нам, через час ее привезет сюда из аэропорта брат Лили.

— Да, не беспокойся, Марк, брат хорошо водит машину. Тебе нельзя волноваться. Эмоциональный взрыв, ты расстроился. Все наладится, — лаборантка Лили оказалась уж слишком мила. К чему бы это?.. Когда он появился в отделе, она еле разжимала зубы, здороваясь, не то чтобы вдруг соблаговолить улыбнуться. Как меняются люди, почувствовав свежак ощущений и всей этой возни с Марком, изображающим полутруп.

— Свидание окончено. Больному нужен покой, — непререкаемый возглас и взгляд «тетушки Чарли из Бразилии, где водится много диких обезьян» оказался как нельзя кстати. Напыщенное великолепие внезапности  возникновения ее на пороге палаты с иронией и восторгом общения с больным выдавало в ней профессиональный интерес.

— Ну не скукоживайтесь так, Марк, станем на мгновенье философами, вспомним зебру: темная полоса короче, за ней непременно  следует большая полоса радости и удачи! Ну, улыбнитесь же скорее товарищам!

— Мы коллеги, уважаемая! Наш коллегиальный орган удаляется на краткое совещание в холл.

Марк из-под одеяла изобразил подобие улыбки. Нет ничего более смешного в речи научных работников, чем звукоуподобление новым варваризмам языка, обнажая стремление к всеобщему пониманию и прощению за сложность и непредсказуемость жизни.

«Подумать, так она сойдет за мамам Грицацуеву», —  легкая насмешка мелькнула в мозгу Марка при взгляде на медсестричку. Она все же необходима в момент постановки капельниц, иначе он не стал бы вовсе брать ее в поле зрения. Профессионалка. Попадает сразу куда надо, освобождая лекарством от кружащихся сфер перед глазами и глубоко в голове, начиная от переносицы. Может, удар в автобусе переносицей о поручень в момент подпрыгивания автобуса дал такой рецидив… Надо будет сказать об этом врачу.

— Предынсультное состояние… невесело оказаться на постели без женщины, Марк, дружище, не печалься! —  он и не знал, что у него такие радушные и заботливые коллеги. Знал бы, не ушел с того злополучного вечера в кафе, или это был ресторан, кто его знает, — светящаяся точка в потемках ночного города.

— Дружище, мы будем в коридоре ждать Николь. Скоро ты ее увидишь. Хорошо, что ее телефон был записан в твоей книжке. Ты кричал ее имя.

Белые спины друзей—коллег в халатах шелестели, как песок. Лили подарила длинный взгляд на прощание и пошевелила тонкими длинными  пальцами поднятой руки в воздухе.

«Обязательно скажу ей, что она очаровательна, когда встану», — подумал Марк, и глубокий сон унес его сознание в его новую, успешную презентацию.

2 часть. Давай закроем глаза на не приятное

На стол безмолвно легли огненно—красные тюльпаны в ярко—зеленых пергаментах длинных свитков листьев. Острые, нераспущенные морковки цветов вонзились в сердце когтями хитрой пантеры. Морозный беспредел пускает в безумство любви и падает стрелой удачи возле ног, оповещая мир об исполнении лучшей на свете грезы.  Вуаль искрящихся снежинок на морозном солнце разглашает не хуже птиц о песне сердца Марка, это песня о Николь. Пламенный вихрь снега и огненных цветов беспокоят и в то же время кладут печать на зрение, прикрывая глаза в поцелуе. Разбушевавшаяся стихия не даст уснуть никому неисчислимое количество дней и лет.  А когда потухнет разум, то сердце не перестанет выстукивать уже о весне и той самой любви.

Настырное стаккато сосулек пробудило сознание Марка. Он открыл глаза и увидел солнце сквозь стекла окна. По коридору бегали медики и катились колеса перевозных носилок из операционной до палаты. К счастью, его никто не беспокоил, и поволока блаженства закрыла глаза его на мгновение до открывания двери палаты. В теле была жизнь, но мало «подзарядки», как говорила Николь. Она приезжала, но с тех пор прошло полгода. Марк перенес операцию по удалению тромба, и теперь лежал, пришедший в чувства,  перебирая в памяти фрагменты бытия до операции. Все эти пищалки и визжалки, — лаборантки в институте, репетиция защиты, перешедшая в предынсульт, воющая рана любви к Николь и абсолютно бесполезное ее появление, которому он обязан исключительно бдительности своих коллег и друзей.  Лили услышала его в болезненном бреду, он кричал имя «Николь», Мишэль увидел записную книжку  на столе с длинной закладкой на «N» и номером ее телефона. Так свершилось неожиданное чудо, принесшее вместо радости разочарование. Исчез необходимый для его любви флер,  таинственность ее появления, шлейф прозрачной звездной ткани сумерек их встречи, в которой он едва совсем не потерял голову от любви, и не уехал за ней, несмотря на ее мужа.  А что он делал бы в чужом городе с тайным любовным пульсом? Поселился бы рядом и ждал, как настырный мальчишка, отъезда ее мужа на работу? Но это уже было в романах, спектаклях и на телеэкранах. Главное — чувство, оно вело Марка по жизни, несмотря на ученость и свойственный ученым холод в отношениях, и ледяное постукивание железных нервов по обледеневшим струнам душ. Карьеристом по натуре он не родился, не был авантюристом, но полюбил чужую жену, и стряхнул с себя коросту зашоренности. А пробудил к жизни его сейчас не врачебный осмотр, а весенняя капель. Какой из него ученый, если сердце ловит импульсы сверх—счастья!

Марк рассмотрел  картину на стене палаты и пришел к мысли, что он не станет ученым и поэтом, его опыт отношений в жизни велик  не  навязчивым сливочным обволакиванием и славой, ему даже запах славы противен, эти пошлые возгласы навстречу и нарочито растворенные двери неприемлемы. Он привык жить так,  чтобы не быть в зависимости от внешних обстоятельств и людей,  необходимых для поддержания и раздувания авторитета, чтобы свободно открывать окно и не отмахиваться от зудения беспокоящихся за его сохранность. Он любил гулять по ночному городу в хорошую погоду, и не смотреть на часы. Тогда отлипают штукатуркой иллюзии, и мир приобретает особую ценность, как стакан ледяной воды на разыгравшуюся фантазию разума.

Перед Марком нарисовалась неразрешимая задача: что делать с отчаянно выкипающей в сердце способностью любить, если его любовь никому не нужна?

Ситуация напоминала  бартерную сделку с односторонней выгодой: за нежную душу, дареную с целью борьбы с одиночеством, расхватанную на пути из метро в час пик, отдаешь пачки игл дикобраза с желанием сбыть экзотический товар, не пользующийся спросом нигде, кроме парикмахерских для хиппи. И стоишь, гладишь ледяную розу по шипам, сомневаясь, что иглы динозавров  нежнее.

Николь бессловесно поссорилась с мужем из—за тревожного звонка ей в резиденцию, где в каждом углу не блокируемый параллельный телефон. В анекдотической ситуации было бы иначе, но здесь пришлось отвечать предельно кратко и соглашаться со всем во избежание возгорания панно, за которым стоял муж и нервно показывал жестами японские иероглифы.  Николь согласилась приехать, поспешив заказать себе такси ( — это шах на доске противника! Это оттянет и, может, совсем отключит вопросы мужа!),  чтобы успеть к самолету, на который друзьями Марка уже забронирован для нее билет. Уезжая, она смотрит на распсиховавшегося мужа и видит в окне его спальни знакомую фигуру, сосредоточенно размахивающую руками с энергией отчаяния. В то же самое время Николь встревожено думает о звонке и о том, что у Марка хорошие друзья, если вот так смогли найти ее и заставить приехать к их умирающему другу.

Слегка разрумянившаяся Николь без тяжелых теней на веках, таинственности и шелкового платка, срываемого ветром с нежной шейки, появляется перед Марком, и что мы видим?! Усталый разочарованный взгляд и выражение глаз, близкое к отвращению. Николь получает умный урок сидеть тише зайки в норке, если проштрафилась перед мужем, особенно когда  второй игрок почти умирает. Если он сейчас умрет, и муж не примет ее, заплаканную, приехавшую от трупа его соперника, что вероятно, и все же надежда на благосклонность мужа и годы прекрасной с ним жизни дают ей надежду на благополучный исход пьесы.

Марк почувствовал, как мятущаяся ее душа далека от его постели выздоравливающего тельца на ложе изгнанника из ее сердца.

Николь почувствовала, как Марк  далековат от нее и ее смятения, что у него нет сейчас для нее ничего, кроме слабой улыбки, искореженной страданием от боли несоответствия желаемого и действительного.

В дверь, открытую в темноту, выходит стройная женщина в  маске отчаяния и  беспокойства, садится в такси и едет в аэропорт.  Самолет, билет на который заказан для нее мужем, уже принимает пассажиров. Комфортный путь домой ей обеспечен.

Марк отворачивается к стенке и засыпает с блаженной улыбкой, адресуемой его тени на стенке, с которой договориться легче, чем с  взволнованной женщиной, потерявшей над собой контроль.

Занавес падает. Муж дождался свою красавицу, и как раз наступает спасительная ночь, которая сотрет следы неурядиц.   Если бы был день, все пошло бы не так. А пока домработница старается вытащить красивую тряпку из—под кровати Николь, хозяйка предмета воркует со своим ублаженным супругом, не догадывающимся, что часовая бомба  в спальне супруги в руках домработницы приобрела вид опасной улики.

Вороватая домработница выручает хозяйку, решив, что о  трусиках под кроватью хозяйка вряд ли вспомнит. Она стирает в ванной комнате трусы со следами биоматериала Марка,  адресованного  Николь.  Теперь никто не заподозрит о конфликте, но день прошел не без вреда для психики, хотя муж вряд ли полез бы под кровать Николь,  опасения смешны. Трусики домработница прихватывает себе, и взамен их уступает легкую приятную мелочь, убеждая в своей опрятности:  постилает на стол приготовленную для своего дома нежно—кружевную салфетку в тон занавесей у хозяйки в комнате. Элегантно смотрится нежное кружево под вазочкой с тонким печеньем без крема. Угощайтесь!

Часть 3.  «Утро мира»

Воскресный птичий хор напоминает о вечном большим стаканом ледяного мартовского воздуха из окна комнаты, где ночной сон творил ту же самую вечность в ином ракурсе. Николь  снилось небо, полное страшных самолетов, оснащенных лазерными пушками. Эти не туристические самолеты стояли в воздухе, и будто договаривались, как правильно распределиться, отправлялись в разные стороны света и своим шумом навлекали тревогу и страх. Николь встала с постели и вышла на балкон, но сразу же ушла обратно в комнату, — самолеты в тот миг будто уставились все на нее, и она напугалась, что они сейчас убьют ее, но задорный собачий лай снизу, от подъезда, вернул в ощущение мира и света. На этой минуте произошло окончательное пробуждение от страшного сна. Мгла ужаса растворилась от веселого голоса соседской, очень милой девочки, зовущей своих собак подойти к ней, им пора уже домой. Эти малорослые рыжики, — пушистые комочки с огромными задорными и почти беличьими хвостами, — мама и дочка. Младшая собачка Фрося чаще всего вызывала беспокойство у девочки, и она кричала ее имя на весь двор, вклиниваясь в птичий хор, такой милый сердцу и неотвратимо счастливый.

Николь помнила, когда родилась эта собачка Фрося, молодая мамочка этой девочки  на ладошке вынесла из своей квартиры на лестничную площадку показать спящее сокровище. Новорожденная собачка сопела и невероятно улыбалась во сне, пошевеливая крохотными лапками. Мама собачки, Мила, которую девочка тоже кричит на весь двор, вселяя радость нового утра в усталое сердце познавшей страдания Николь, настороженно вскочила с лежанки на лапки, а, по словам ветеринара, ей рано еще было после родов так беспокоиться. И  мама девочки скорее отнесла Миле крошку Фросю, пожевывающую во сне в ожидании соска матери, ее молока.

Николь стало нравиться писать в дневнике, ее привлекали не белые страницы, а черная совесть:

Человек так же любит жизнь, питаясь молочной кухней облаков с самого утра этого марта, возрождающего любовь к миру в моем сердце. Елена Рерих очень радовалась бы моим словам, да наверняка так и есть, согласно синтезу двух мировых философий, души великих людей поселяются в их последователях. В своих читателях люди находят себя,  даже свою любовь. Такие великие люди как Рерихи, вечно живы, и Пакт, конечно. Облачные горы их кисти, Николая и Святослава Рерихов, ведут по тропам познаний, обволакивая   аурой счастья и великолепного миросозерцания, давая духу свободу и рост, что способны дать надежная дружба и любовь.

Траектория крохотного взлета оказалась длиннее, чем предполагал Марк, он выжил в своих несчастиях, и переселился подальше от профурсеток и их банных поддавал пара  в их выжатые сердца. Отныне ему ничего не снилось. Жизнь в своей неприкрытой наготе была для Марка уже не реальностью, а всего лишь ареной цирка. Николь на арене не было. Остались только ее письма раскаяния. Непонятно, для чего она писала ему, умирающему от ее отсутствия.

Николь много писала о своем детстве, и Марк предвидел это, воспринимая за баловство ее нежное, кажущееся ложью,  письменное попискивание, вот такое:

Детство отлетело цветастым фантиком, оставив больше эмоций, чем следовало. Ребенком я понимала больше  своих сверстников, а теперь мне смешны цирковые выступления кровавых политиков на сцене клоунады. Мир врывается в пределы жизни наглой ложью,  следованием образцам и чужим ожиданиям. Только творцы, обладающие высшими знаниями, как Рерихи, способны нести в мир правду.

Марк стал писать ей лаконичные ответы, не надеясь на прочтение, но после этих ответов ему становилось противно видеть самого себя в зеркало, и он начал дописывать правду:

Под давлением болтунов, ради собственной пустоты способных удивить мир своей тупостью и невежеством,   непричастных к глубокому внедрению в познание учений философов и литераторов мирового значения, уходит желание стать причастной собранию  людей. Марк был абсолютно честен с бумагой. Зачем ему выходить из дома в направлении  собраний лжецов и пройдох, — чтобы еще раз убедиться в их отчаянных барахтаньях на мели и стремлении показать себя в своей петушиной готовности увековечить свой природный идиотизм?

Его письменная перекличка с Николь, давно вызывающей в нем только братские чувства, носила характер исповеди. Он по-своему сочувствовал ей и ее глупым детским пасторалям, но иногда в ней прорывалось наружу заложенное им, Марком, видение правды мира. Оно было отталкивающим, конечно, здесь Николь становилась братской сестренкой по способу выживания путем очищения своего наболевшего сердечного карбункула, который  Марк вскрывал с интересом хирурга. Но лучшее в Николь вместе с половым влечением к ней застряло между рифов времени, где они были счастливы наворачивать рога ее безобидному супругу, и это время было далеко за синими горами.

Николь:

Все лучшее растворяется в небытии, доверие к людям чахнет застарелым пнём в столкновении с варварством довольных горилл. Муж вчера был нежен со мной, а сегодня, будто подменили: рано утром ушел, как любовник, спеша к своей машине для зарабатывания средств. Снова не верить ему и умиляться Марком стыдно, хотя думаю, стоит его навестить в ближайшее время, если муж не обратит на меня внимания.

Марк обратился к литературе, вошел в нее свежестью восприятия, как раньше входил в лоно Николь.  Долгое лежание в больнице при инсульте и далее — удаление тромба, взбалмошный приезд Николь и ее эгоистичный побег от его несчастья лежать неподвижно и быть почти трупом при  любимой женщине, — все это всколыхнуло в душе Марка невероятный поток творческой энергии, особенно этот взрыв эмоций от полной своей беспомощности. Марк столько передумал сюжетов этой ситуации, даже хотел через санитаров послать ей письмо с выражением обиды, но вовремя опомнился, что Николь не свободна, и возможно, для нее тоже эта поездка к нему оказалась не простым путешествием. Бедный Марк был готов даже вынести слезы Николь теперь, когда ее нет рядом, когда ее невероятное дыхание ловит муж этой нежной богини и повелительницы его сердца. Он и не думал, как близка она покажется ему, почти как прежняя Николь, еще не изменившая сама себе в полной  уверенности своим действиям и не покидавшая его так спешно. Сегодня Марк мог написать только впечатление своей однокамерности. С полным и уверенным отчаянием, глодающим его сердце, трудно бороться. Сердце Марка привыкло к нежным касаниям Николь. Она оказалась близка его глубине, и ее ответ на любой звук преданного сердца стал обязательным:

Вместе с мыслями о картине мозгового мира моих соотечественников и их пошлости в восприятии отдельных моментов поэзии, когда душа поэта пускается в мир внутренних ощущений и чувств, которые у каждого индивидуальны,   ко мне пришло понимание их опасений по части отношения к печатной индустрии. Их творчество и мировосприятие является конечным, в то время как мое мировосприятие бесконечно. Мои векторы познания лежат  не в выгоде приобретений и связей, что является непременным условием для их открытости в творчестве. Они знают, зачем они творят, их символы стабильности безупречно работают на них самих, как отбойные молотки. На меня и мое творчество не работает никто, кроме моего мозга и сердца, — это  основные центры восприятия мной переживаний жизни и отдельных моментов бытия не только моего личного, но и их обретений в виде опыта, мною полученного раньше их, что вызвало негодование у этих мартышек, примеряющих очки популярных очковтирателей.

Кипение идей Марка выдавало в нем свирепость подростка, неудовлетворенного жизнью и обязательно стервозно относящегося ко всему встречному, даже если это пирожное в виде танка, за тщательное изучение которого ему поставили высший балл на коллоквиуме в гимназии. Марк помнил,  как полногрудая завуч вызвала его к доске и перед всем классом собралась поздравить будущего медалиста гимназии, но в момент, когда завуч слегка наклонилась к столу с подарками, на ее платье резко поползла молния вниз, так что вся спина оголилась во мгновение ока. Да…

будь он директором школы, мог бы отреагировать по-мужски, дотронулся бы до ее выпуклостей своими руками и поцеловал бы ее шею, как в кино. Марк где-то читал,  что старые француженки спят с молодыми парнями, чтобы не стареть, ну и дуры! Оттого они и выглядят  противными крысами.  Марк-подросток скоренько решил исправить казус, но не знал как, и это дикое смущение вывело Марка из себя. Он и без того ходил по гимназии, время от времени  придерживая  ширинку. Что творилось в его телесном низу, трудно  было перенести как явление рядового порядка. Пулей вылетев из кабинета, сшибив на пути одноклассницу Марту,  опаздывающую на первый урок, Марк  вбежал в туалет и,  не закрывая  за собой дверь, вынул разгоряченное сокровище. И что вы думаете, произошло дальше?..  В дверь влезла сначала голова девчонки, которую он чуть не сшиб в коридоре, затем она вся влезла в узкую щель в двери. Подняла юбку и отдалась Марку прямо  в школьном туалете.

Испытав счастье согласия, парочка мирно шла по коридору. Чувствовалось волнение обоих. Гольфы  Марты были сильно закапаны, но в прикрытии органайзером для документов, это можно было перенести без огромных глаз.

Марта оказалась дочкой завуча, так что весь триумвират   из ее мамы, папы-директора гимназии и сестры мамы-завуча, второго завуча по учебно-воспитательной работе, был перед Марком на перемене и активно поздравлял его с букетом и огромным  набором лего вкупе с набором шоколадных конфет. Марк стоял красным и взбудораженным необычным явлением в его жизни. Любой парень подумал бы, что это неслыханный подарок Санты за отличную учебу, но Марка смущало несколько обстоятельств. Не то чтобы ему не понравилось  вдруг стать мужчиной, и так лихо справиться с дамой, — и даже не тот комфорт, с которым он теперь мог превосходно заниматься с Мартой уроками  у нее дома.  Вся эта нарочитая открытость, обнаженность ситуации, ее оголенные провода и беспринципность, и безвыборность, — все это сыграло злую шутку: у Марка через три месяца безудержного секса с Мартой перестал стоять. В комнате, отданной молодежи для интима, сломался крохотный золотистый замочек, и почти одновременно  стала сильно скрипеть дверь. Когда Марк кончал в Марту, будучи уверенным в себе, дверь с грохотом расхлебянил сквозняк.  Член Марка съежился и стал похож на крошку-ежа или крокодильчика, Марта тоже села, удивленная, с большими круглыми глазами, она стала напоминать курицу во время несения яиц.

Отношения с Мартой, хотя и принесли больше радости, чем печали, но имели неблагоприятные последствия для парня: пришлось ему идти к психотерапевту. Перед Марком оказалась вторая завучиха с огромными, будто полными  молока, титями, обнаженными икрами, выпирающими из-под короткой юбки. Экстрима не было, она просто раздвинула перед Марком свои ноги и отдалась ему при полной тишине и закрытой двери кабинета. Она была молодая и ядреная. Хорошо пахли ее волосы и кожа.  Марк не сдрейфил: что ему бояться, он уже взрослый! Не станет же она сразу рожать и шантажировать его своим ребенком! В карточке записано, что он ученик 10 А. Ему еще год учиться, а через год она и не вспомнит о нем. Но она вспомнила. Как далеко это время! Хотелось бы его приблизить к современной реальности. Марк даже едва не записал все это в свой дневник. Но уже наступал вечер, и коридорные скрипы завладели пространством, где он писал свои дневниковые плачи:

Мое энергосберегающее время дает мне опыт и жизнь в творчестве, я в знакомствах ищу только понимания и принятие моей творческой мысли и моего творческого опыта. Подавись они своими сборниками и книжками, перед лицом смерти, они в последнем вздохе пришли бы ко мне и моей резистентности к обывательской пошлости их мировосприятия через алкоголь. Моя невосприимчивость к бутафорским чувствам и возгласам в пустых головах, утративших способность к синтезу импульсов мира, чужда их приземленности и бескрылости. Их тупыми мельканиями и позированию перед кинокамерами и фотоаппаратами, в сценического цвета шелках, выражающими  легковесность их натур и малую значимость их жизненных действий.

Марк никогда не смог бы позволить шелковой  профурсетке расстегнуть ему верхние пуговицы рубашки, и не допустил бы юркнуть ее руке в его шикарную растительность на груди.  Этикет и заложенная внутри него нравственная основа не давали сбой.  Марк продолжал писать следующие строки уже дома. Здоровье восстановилось, и он мог рассчитывать на прекрасное настроение по случаю своего возвращения в родные пенаты.

Как миросозерцание без мозгового участия, которому следует только посочувствовать, может сотворить мир? Абсурдно думать, что эти чиновники в кровавых рукавицах дадут кому-то ценному что-то важное для него. Денег от них не дождаться никогда.  Это сто процентов. Они выбросят на свою пошлую бутафорию все выделенные этим лялькам средства для их недоразвитого творчества, заставят голодать во имя печатных пряников красивых и глупых, бессодержательных книго-травлей, существующих для их бравады.

Один их пещерный монстр, в силу почтенного возраста воспринимающий мир через подачку, как собаке данное чучело оказывается в его понимании присобаченным, приделанным к  основе, выразил опасения по поводу ослабления его влияния в содружестве, замешанном на алкоголе. Не на мысли и сосредоточенности, даже не на их беспроблемности, в случае моего появления в их пределах, они вешают красный флаг опасности и превращаются в придурков мгновенно, желая только ободрать и выбросить. Не слушать и не понимать, в попугайстве их поведения сквозит болезненная жалость к их барьерам, выставленным с рекламой их туповёртов. В их пространстве невозможно мне свободно выражать свои воззрения. Эти облагодетельствованные чиновниками,  ждут, как цирковые собачки мнаку в качестве поощрения. Они идут точно и вовремя выбранным путем, волкодавы, охотники на птиц, которые не пускают меня в их творческие «ясли» и так и будут вечно ерзать в поисках вопроса, который собьет меня и просто выбросит на их панель, где я не останусь, пусть будут уверены.

Они думать не умеют, а доверяют клоунаде подопытного осведомителя с членскими обложками попугайных книг.

Марк чуть не забыл, что надо срочно встретиться с другом в эту пятницу ровно в 17 ч. Даже лучше раньше, в 16, и захватывая, как хан Батый, выходные. Его давно никто не видел, и придет его настоящий и понимающий друг. Общие интересы хватают людей за сознание и ведут к миропониманию.

Николь в тот день была рассержена и взволнована. Она думала о Марке. Муж уехал в командировку без нее, и она в отчаянии плела корзинки для лаванды и перестала делать записи в дневник.

Нет интереса пускаться в их круговорот мелких правил с доступными волкодавам экономики их внушительными кошелями, выкроенными благодетельством чинопочитания, биением тупым лбом об пол перед увеселительными мероприятиями с тратой не своих средств.

Новаторство в творчестве для них как удар лопатой по жизненно важному органу.  Долбиться в закрытую  непроходимую дверь неприлично, и не вызывает интереса.

Так и будем плавать, как два вражеских корабля, их союз трепателей и я. Стремиться к упрощению понятий не свойственно мне, опошлять себя биодоступностью — тем более. Говорить о важных понятиях, о Родине и любви можно только с людьми, не с целлофановыми или пластиковыми грелками, наполненными гелем для сугрева при перегибании палочки внутри. Их сердца перекроила под сиденья перестройка.

Обывательские конгломераты мощны своей платформой, как пустотелые игрушки с выражением знака года.

Марк встал из-за стола и внезапно пронзительно подумал о Николь.

Часть 4. Агентство «Лебединая песнь»

Убежим от  циничного пропагандистского давления, разрушающего микроклимат творческих людей, обратимся  к темам злободневным и ежедневно пережевываемым реактивными  двигателями рекламы под натиском неудовлетворенных агентов.

Так мало остается людей в листе Мебиуса перекрученного социума, не зараженных одобренной и расползающейся всюду пустотой, разлагающей изнутри человека. Не остается внутри людей добра, в которое верят, с которым тянулись бы рецепторы  навстречу. Важно понять идущего к тебе человека, с которым не утратила душа способность любить.  Каждый, уединившись, думает примерно то же, что этот податель анкеты в брачное агентство «Лебединая песнь» в графе «Сокровенное», его звать Боб, то есть, Вова, Владимир, и он выражает мнение пятой части населения городка:

Для чего мне эта угрюмая реальность и этот город, где нет уважения ни от кого?! Люди перестали уважать друг друга, а жить без уважения и без любви человек не может. Люди — не роботы, им необходимо тепло сердец, обращенных к каждому, нуждающемуся в тепле, даже когда это тепло не только души, но и тела, что в современном обществе, заливающим спиртным все малейшее требования плоти,  просто абсурд. Призов за нравственность не бывает, а современность способна только на бракованные отношения без обещаний и прощаний. Когда мужчина — только партнер или принтер для денег, а не любимый, и не нужно ему никого, кроме своего успеха на поприще привычного труда,  зачем  ему думать о ком—то еще, когда он всем доволен?!  Женщине нужна уверенность в своем человеке, что он надежен и не уйдет по—английски, когда жизнь поставит вопросы, а бытие не сможет эти вопросы решить без участия сильной половины. Фальшивым оптимизмом удешевлять свой облик достаточно, чтобы враги не подумали, что ты сломан, а дальше что? Всю жизнь играть на сломанной валторне и убеждать публику, что это модный инструмент? Человек остерегался лжи, а здесь вранье правит, и его постромки надежнее, чем союзы бестолковщины, одобренной лживой властью и заоворенной непроходимой тупостью в чаще отслоившегося ума у носителей интеллекта, пропивших свое уважение к людям и себе. Нарушение мозговой концентрации почему—то с удовольствием одобряют свыше. Молчать в тряпочку и делать вид, что собрание лжецов творит добро, но какое может быть добро по принуждению? Никакого, просто зеркало отворачивают к стенке и глядят округленными зенками в стену собственной беспомощности изменить создавшееся положение повсеместного вранья и оккультной опеки над слабым сильным, которому по фонарю все их выдирания для себя нужных страниц твоей жизни. К чему весь треп об Отчизне, когда здесь бьют по башке за ум и отводят в полицию за нравственность? И в этом бардаке искать человека, подобно Диогену, днем с фонарем? Интуиция не подведет, когда решишь уйти от позора стряпни новых убеждений. Когда приходит в собрание ум, а его заталкивают ножичком в стенку глубже, в узкую щель, и объявляют маразм фактом человеческой  жизни в пещере темной и пахнущей отходами жизнедеятельности, то весь сыр—бор  — всего лишь плохая театральная постановка. Убедить в себе невидимок — не заслуга ума, это принудительное согласие с отчаянием, в то время как человек ищет себе спутника жизни, чтобы искоренить отчаяние вовсе и не дать ему раздавить в себе личность.

Собрание холостяков в брачном агентстве порой переходит границы реальности, и каждый начинает нести свое подобие философский доктрины, истоком которой является одиночество, внутреннее одиночество волка, подслушивающего песнь лебедя ранним утром, шелест божественных крыл его пары.

Сегодня к беседе подключился Марк. Расставшись окончательно с мыслью о Николь, благополучно родившей все—таки от своего мужа, Марк почувствовал предел, к которому его давно подталкивало одиночество. Чтобы бороться и не киснуть, ощутить себя альфа—самцом, в конце концов, викингом или покорителем Джомолунгмы, Марк пришел в «Лебединую песнь», созданную для дискуссий и знакомств. Сегодня в агентстве мальчишник, да и само брачное агентство становится философским дискуссионным  клубом. Мужчины высказывают свои пожелания, недовольства жизнью и скрытая апатичность покидает их в этих беседах со взглядами на стену, состоящую их аквариума с мерно плавающими рыбками. Сквозь стену слышен бас:

—  Все больше выживает наглость и хамство, которым плевать на мир, планету, они апеллируют иными понятиями, как то «я, у меня, мой», — на этом круг внимания сжат и закрыт для обозрения. Их мир — это подобие стога сена у Босха, где развертываются клоунады жизненных коллизий, мастерски вырисованные художником.

Говорить о нравах в борделе неуместно, требуется много свежего воздуха и чистой воды, экология природы человека, а не загаженная отдельными типами природа, точнее, то, что от нее осталось после постперестроечных пиров Валтсара, когда к пластику стали относиться лучше, чем к человеку.

Письмо одной дамы своему умершему супругу содержало бы факты ее беспомощности перед его натурой, раньше его смерти  написать ему письмо было невозможно. В молодости супруги не желал знать, что есть он сам и его внутренний мир, кроме того, что ей предоставили однажды медики на рентгеновской пленке. Все слова к трагичности бытия человека, поставленного к стенке обстоятельствами, читаются в его поведении и его застольных беседах.

Как же тебе досталось, бедный Боб, ты страдал и пил, чтобы забыть о своем положении и не видеть хоровод клоунады, обставившей твою жизнь оснащением, реквизитом бойни за имидж в этой жизни, стоивший денег, жизни, полной трагизма и несоответствий желаний и возможностей. Ты знал столько, что бедная твоя супруга начинала бояться твоего прозрения, — ты знал и мог предугадать все, что она может сделать и что сказать, ибо развитость ее речи оставалась в будке деревенской собаки,  сопровождающей ее на речку и обратно. Жаль, что собаку можно обмануть, напоить и усыпить, так досталось тебе то, о чем, может быть,  мечтают дамы полусвета, своими ночами и днями замкнутые в такие же тиски обстоятельств, которые не удается разрубить и тебе, чтобы выйти из плотно обступившей стены отчуждения.  Обычно масла в огонь подливают зрители, и они же создают цепи для удержания психологической  жертвы.

Собаку напоили и воспользовались безнаказанностью действий, но это легло в традиции судьбы отдельных  видов людей: быть карателями и пользоваться наживками для ловли дур и дурачков, обобщающих  даже карусели и такси как элементы движения.

Ты мечтал, дорогой Боб, добраться до своей Итаки, осуществить свои мечты, застывшие скульптурами вокруг твоей семьи, где каждый понимал только себя, шутовски кривляясь, и вовсе искривляя  пространство и даже воздух за спиной у жертвенника им всем, сильным мощью своих цепей, овивающих твою фигуру. Ты в их плутовских ловушках вел себя подобно жертве, успокаиваясь их фальшивым словам, попадающим в твои уши как бассейн, переполняющий твою душу.

И как вот в таком полете валькирий над костром не опалить себя и остаться человеком, способным к любви и действиям во имя любви?!

Многим внимающим нужны конкретные куклы в качестве лирических передергиваний со светлой стороны на темную, как привыкли дети подземелий тотального необучизма, попавшего в привычку восприятия жизни как фильма, где надо только смотреть и обсуждать, а самому или самой сделать свой путь — невозможно.  Нам же все детство все орали «шнель», мы — герои всех виденных нами фильмов, и не герои тех фильмов согбенными спинами услаждали фрицев покорностью, а мы внутри себя сжимались в точку возврата, в  песчинку, не воскресшую в диффузии с перламутром ракушки.

Легко сказать «Найти человека»! Когда ищешь, все поисковые системы умирают в одном вопросе, а решения нет. За многими тысячами  вариантов скрываются обманки, бездельники, попавшие не в ту главу поиска, абсолютно безголовые создания или шутники, в то время как совместимость людей для брака остается открытой задачей в разных очагах возгорания любви. Структура конфликтов остается идентичной и приобретает более объемные масштабы, а  картина маслом в брачных агентствах не чахнет от солнца и  не выгорает интерес потенциальных клиентов. Симпатичные сюрпризы ждут новобрачных после священного обряда во Дворце бракосочетания. Один из сюрпризов следует далее по тексту, и всеми следами йети доходит до дверей брачного агентства, когда финт морализаторства решен, и куда еще деться, если ты рожден человеком, а все успевшие ранее сделать себя как личность, поглощены собственным  успехом, и им некогда смотреть в твою сторону? Легче всего напиться и закрыть за собой дверь без борьбы за себя и свою судьбу.

По окончании вуза студентки филфака были приглашены их работящей сокурсницей на телевидение. И что вы думаете, они  первым делом стали делать, оставшись с компьютерами тет—а—тет, оставленные занятым режиссером? Конечно же, искать себе женихов на сайте городского брачного агентства.  Особенно поднаторели в сём действе замужние студентки, и каждая первым делом нашла анкету своего супруга. Не просто удивление, негодование и выкипание молока ждало женщин: утечка мозгов не помогла бы в полученном взрыве эмоций, когда Оля и Маша нашли первыми своих мужчин  на сайте знакомств брачного агентства «Лебединая песнь» в графе «холостяки».

—  Вот он где угнездился, смотри, и дата обновления свежая. Не  женат, значит! Ну, я тебе покажу небо в алмазах! — Оля увидела фото и анкету Коли, но как принять такой удар? Это не просто стресс, а именно сильнейший удар. — Маша, хочешь посмотреть на фото моего вечного кадра? От ревности он выкипает мгновенно. Недавно он проезжал рядом с университетом и увидел меня с бывшим сокурсником в непринужденной беседе на улице. Я просто стояла рядом и разговаривала, ни объятий, ни поцелуев не было, обычный паренек. Так он меня за это поздравил с 23—м, представляешь? Я ему: «Дорогой, поздравляю тебя с 23 февраля, Днем защитника Отечества!», а он мне, широко улыбаясь: «И тебя с 23—м.», намекая на множество измен, о которых он, якобы, в курсе. Мы пять лет в браке, а вот он, смотри, какой холостой, оказывается.

Это был стресс.  Ольга сидела за компьютером, резко обмахивая себя веером из помятой бумаги. По лицу шли красные пятна, как при аллергии. Так… Холост, значит… Вследствие стресса  произошло естественное замещение кислорода на творчество, и по бумаге побежали строчки сквозь капающие на стол слезы. Когда Ольга наглоталась комков сжатого в горле воздуха, подошла Маша и прочла:

***

Как мне сердце твое погладить

Легким перышком облаков,

задевая едва, прохладе,

этой странно хрупкой слюде,

отдавая свой жар? Покров

снежно—льдистый идет Земле.

Льнут мечтания о тебе.

Я же — небо! Лови за ветер!

Я с тобою. Не отпускай.

Хорошо, что меня заметил.

Поцелуй меня on the sky.

(Е.С.)

И сквозь горячие потоки олиных слёз Маша теперь могла видеть и чувствовать, как подруга любит своего мужа.

— Вау! Ну ты даешь… Обидно, да, после таких стихов так низко пасть и скатиться в ревность, ведь ревнует человек с комплексами… я тебя понимаю. Ну и ну! Каков хлюст! А стихи прекрасные, чувство! Нетленка!  Смотри, и мой здесь, видишь? Давай позвоним им обоим и все узнаем! — Маше не терпелось узнать все сразу и поставить точки над «и» в мужских историях.

— Звони ты моему, а я твоему. Давай сначала ты звони, а то он мой голос  узнает сразу, мы перед свадьбой столько по телефону разговаривали, что он узнает меня даже по интонации …

Оля набирает номер, а трубку отдает Маше.

— Здравствуйте, это Николай?

— Добрый день! Откуда вы знаете мое имя?

— А вы подавали свою анкету на сайт знакомств.

— Да что вы говорите! — у Николая даже голос изменился с бархатного на радужно—шелковый. — Было такое, подавал. А я думал, никто не смотрит эти сайты. И вы нашли мою анкету?

— Нашла и хочу познакомиться с вами.

— Очень хорошо, — Николай обрадовался, но звонка так сразу не  ожидал, и  заминку сгладила Маша, но что рассказывать о себе, она толком не знала и попросила Колю рассказать ей о себе.

— Расскажите о себе, а то в анкете мало информации. Вы не женат, я вижу, — Маша, поглядывая на Олю, весело моргнула ей, и та припала к трубке послушать.

—  Да, я холост, живу один. У меня есть собака сенбернар. Люблю рыбачить по выходным летом и собаку беру с собой.

— Только по выходным? А в отпуск ездите на рыбалку?

— Езжу, но бывает скучно одному в лесном домике, — Коля, закусывая ус, уже терзался ожиданием встречи с незнакомкой, что чувствовалось в его интонации, но подвела Оля. Не выдержав спектакля, она схватила трубку и вылила на мужа свое негодование.

— Ах, ты не женат у нас! Надо же, какое счастье! А вчера клялся мне в любви, наглец! — боевым фальцетом выдохнула, не выдержав 100—ваттного напряжения изнутри, Оля, жена Коли, и сразу же пожалела о том, мысленно ругая себя за несдержанность. Надо было последить за ним, что делать будут, пофотографировать, профессионально составить компромат и подать в суд, — об этом Оля думала и после беседы с мужем Колей, но впадать в отчаяние и слезы было рано. Эта истерика может быть преждевременной. Сначала надо было поговорить и с бой—френдом Маши, намыливающимся делать ход конем с другой, еще не найденной дамой.

— Ми—ша? Я правильно назвала ваше имя? — томным голосом, напрашивающимся на длительный контакт, произнесла Ольга.

— Да, правильно. Здравствуйте. Я понял, кто звонит мне и откуда. Вы брачный агент, надо полагать? — машин Миша отвечал уверенно и мягко, располагая к себе нотками прорывающегося баритона.

— Не угадали! Я в агентстве взяла ваш номер и все узнала о вас. Вы неженаты и без подруги, я правильно запомнила данные вашей   анкеты? — Ольга в страхе за подругу и ее нервы так и ждала, что машин Миша опровергнет  свое положение, и хотя бы скажет, почему оказался в поиске. Глядя на Машу, усиленно комкающую свой носовой платок, Ольга ожидала того же, что сделала сама: бурю в стакане воды. Но Маша оказалась крепким орешком, и хотя комкала носовой платок, но слезы не проронила.

— Нам всё некогда подать заявления в загс: то одно, то другое, прямо голова кругом идет, — говорила Маша Ольге накануне, так что подруга знала, где зарыт вопрос и сочувствовала ей.

— Прекрасно, — проникающим внутрь проблемы голосом затягивал Миша в беседу Ольгу.

«Он так располагает к общению… Машку жалко, а то бы всё ему сама высказала бы сейчас», — успела подумать Ольга, как жених подруги уже продолжал свою клейкую речь.

— У меня были подруга и жена, но они не выполняли своих обязательств, — оглаушил, будто дубиной по голове  Ольгу  машин Миша, и деликатно объяснил в конце свое чудной самопрезентации: — Поэтому я в поиске.

«Ах поэтому! А не потому, что ты паршивый негодяй и урод, потискал девку и смыться решил?! А что с ней сейчас, ты знаешь?»,  —  в ярости Ольга чуть не сломала провод, но продолжала молча слушать и мыслить о тонкой тропе психологической войны и мести. Ольгу так и тянуло заорать на Мишу и высказать ему вслух  свою обиду за Машу, но она держалась. Она столько ее слез видела за годы учебы в университете, что увидеть снова Машу на грани срыва Ольге не хотелось.

Маша хмурилась и пыталась прокрасться к самой телефонной трубке, чтобы подслушать, но Ольга отстранила ее движением руки. Соблюдая чувство такта, Оля балансировала между двух зол: уберечь подругу от предателя и не дать ей совершить роковую  ошибку и вывернуть ее Мишку наизнаку, чтобы покаялся.

Медленно выводя буквы на листе бумаги, Оля написала Маше вопрос, который забыла ей задать до разговора: «Маша, ты не беременна?»

Маша всплеснула руками и оригинально покрутила у своего виска, что означало «Нет, мы далеки от этого».

Ольга продолжала беседу, но в ее голосе чувствовалась нотка грозы, которая не подвела и вскоре разразилась:

— Ах ты болван гороховый! Че те не хватает от девки?!  Красивая, честная, образованная, любит тебя, скота, а ты ей мозги пудришь! Да женись ты на Машке, она тебе родит крепкого ребенка, и будешь с ней счастлив, идиот. Пока ты мне сейчас пел о своем одиночестве, Машка сейчас могла сто таких ублюдков, как ты,  найти на сайте, а она на тебя надеется, гад. Не получишь ты такую хорошую девчонку  ни за что! Это я тебе обещаю, и агенту брачному скажу, чтоб закрыла твою гадкую анкету, — на этих словах Ольга резко выдохнула, сквозь свои слезы глядя на окоченевшую Машку, столбиком послушного суслика  ровно стоящую перед ней, глотая свои горючие слезы внутрь и запивая их лимонадом из бумажного стакана.

В студию вошел режиссер и отпустил стажерок, довольно потирая руки и освобождая стол от лишних бумаг, засовывая их в вертикальный пластиковый кейс.

— Освоили компьютер, девчонки? Завтра в студию к десяти. У меня утром запара,  учить вас буду только в десять. Не опаздывайте! — скороговоркой выпалил Сева и надел наушники, превратившись в Чебурашку.

Оля и Маша попрощались с Чебурашкой и направились к стеклянной двери, за пределы студии.

— Что теперь делать с нашими мужиками? — озадаченно вымолвила Ольга, раскрывая зонт. — Ты не переживай, Машка, главное, что не беременна. Остальное — пустяк. И не вздумай плакать, — глядя в набрякшие тучки глаз Маши, сказала Оля. Ну,  хочешь, проучим его и попытаемся исправить?

— Не знаю, а зачем, и как теперь с ним разговаривать? — машкин  вопрос попал в середку.

Ольга по своему первому образованию была психолог, и сразу  решила помочь подруге.

— Миша твой не знает, что ты стояла рядом и все теперь знаешь. Он принял меня за неуравновешенного работника брачного агентства, проверяющего их клиента. И ты не говори об этом, держись естественно. Позвонит — пойдешь на встречу с ним, как ни в чем не бывало, а не позвонит, —  сама звони. Вижу, что присохла ты к нему, не отпустим без покаяния! Мы ему покажем, кто мы такие! Мы умные девчонки, правда, Маша?! И будем умными до конца!

— Думаешь, он сменит отношение ко мне?

— Да у вас ничего не было еще, какие отношения? Отношений еще не было. У вас все еще впереди! Вот он и в раздумьях, что делать, как быть. Сомневается, стоит ли связываться с тонкой, юной особой, а мы попробуем его повоспитывать, чтобы он пришел сам к выводу, что ему необходима именно ты и никакая другая дама сердца. Ты будешь дамой его сердца и женой.

— Спасибо тебе, Оля, а я уже не надеялась. А ты как же? — машин вопрос убивал наповал наивностью и логикой.

— А я, Машенька, в данной игре имею перед Коленькой своим преимущество. И хотя он меня обидел очень, я предпочитаю свою верную козырную карту, — уверенно отчеканила Ольга.

—  И что за карта такая, если муж хочет изменить и найти другую женщину? — бровки домиком у Маши расположились четко, и чуть виноватый взгляд мог очаровать кого угодно.  Как такую эмоциональную, чистую девчонку бросать?! Это невозможно.

***

Какая пудра на мозги!

Снег, мне диктуемый стократ

вместо любви, аристократ,

ложится в гравий, и ни зги.

—

Ночь, как выкалыватель глаз,

как наизнанку тот же свет,

но вывернутый, каждый раз

мне

башни

рушащий

в

ответ…

—

Надежд угрюмые нули

кладут терпению пути

и предлагают посветить,

где пользы нет, туда идти.

—

Замерзшим звоном тростника

ложь упоительно звучит,

но эта песенка не та,

что в сердце, прижилась, кричит,

—

как мой младенец  … лет назад

отматыватель крутит лент

огромный свиток, пленку лет,

где сказки рая — только ад.

—

И в этой бане смотровой

в пять луп и в зеркало глядят,

как дохнут вирусы, спиной

в кружок сворачивая яд.

—

В долгу у времени, в плену

дел, отмирающих в мечтах,

чтобы не получить свой прах,

как боги Греции живу.

—

Срывая лист календаря,

погодных красок смены ждать

немыслимо. Иду забрать,

что накидали,

серебря

кленовых бивней щедрый сад,

косые ливни.

Там стократ

сильнее мысль у тайных врат.

Совсем немного счастья звать.

косые ливни сентября придут отдохновенье звать,

и я за ними наугад по веткам страсти перебрать. 

(Е.С)

Тут Оля на одном дыхании выпалила свою истину:

— Это беременность. Я ходила к врачу и собирала  всякие анализы, мы вместе наблюдали за развитием ребенка. Меньше стала уделять внимания Коле, вот он и пустился было в разгул. Я по дате его регистрации на этом сайте «Лебединая песнь» всё поняла. Месяц назад, когда мы с врачом следили за развитием плода, и он утвердил мое решение оставить все как есть и сообщить мужу, раз так все хорошо у будущего нашего малыша, или ждать, когда сам заметит, но лучше сказать. Это я тебе на будущее говорю, — Ольга и сама не знала, как обрадуется Маша. Значит, и в ее  судьбе будет всё гораздо  лучше. Даже если в случае с Мишей не срастется, то «Лебединая песнь» не дремлет, поможет. Но Ольга не бросит на произвол судьбы подругу. За свой предродовый декрет, а то и до него, у Маши намечается изменение судьбы в лучшую сторону. Да и будущая работа на телевидении очень увлекает, не замуж, так в работу!  И телевидению нужна лебединая песнь.

— Только если что, на работе не пытайся закадрить никого, — ольгина мудрость Маше была к лицу. — И не вздумай глаз положить на Севу, ну, Чебурашку, с которым прощались мы только что в студии, режиссера. А то чего доброго, и без работы останешься, когда чувства завянут, — Ольге хотелось вкрутить мозги подруге,  как лампочку в подъезде, ну как оставить без присмотра такую лапочку?

***

И солнце скрылось в нежной поволоке,

Разбрасывая снежные подушки,

Перины, просто заячии ушки,

Наглазники для спячки и потоки

дыханий жарких на закатные мишени.

Как птиц бы прилетающих послушать

твои слова любви, и наши души

приблизить к солнцу, видели чтоб лучше

нас все планеты, в зазеркалье вихрей

затапливая песней печку речи.

Сверкающая сила человечья

с небесной силой сказы молвит тихо.

В них оживают все цветы и листья,

оранжевых лучей единогласье,

и под резцом судьбы рождает мастер

шедевры человеческого счастья,

и это счастье нам в сердца проникло.

(Е.С)

Дар вдохновения

Маша и вправду нашла нужные слова для провинившегося  Миши. И, несмотря на примирение и развитие отношений с женихом, она чувствовала одиночество, с которым сроднилось ее сердце, когда увидела она анкету Миши на сайте брачного агентства. И подражая старшей подруге Ольге, Маша тоже  начала писать, но не стихи, а прозу. Смотрите:

Это моя погода:  ныряют в воздухе  белые хлопья, шарит молекулу счастья мое сердце. Верю, дышу, стараюсь жить, разбавляя одиночество стаканом холодного воздуха, грани которого создают перекрещивающиеся лучи. Ублажаю зрение этими лучами, предаваясь импульсам вдохновения, меняя углы взгляда на всё на свете. Не печалиться же взором, когда смотрит зима ледяными очами, навевает память лыжные прогулки, мокрые варежки и горячий пот по спине от бега. Холодная майка прилипает к спине, увлажняя собой свитер.

Вошла бабушка:

— Ну и даешь, Мария, всех на лыжи поставишь, девка!  А сама щеками горишь, как сеновал. Что, уже…, да?..  — всполошилась бабушка Марта, беспокоится, смеется и празднует догадку. — И года не пройдет, родишь мне правнука или правнучку. Не бойся, оставляй! — сказала и выпрямилась вся, будто солдат в строю.

— Но я же собралась на море с Мишей, а ты все свое, бабуль. Как же наши путевки, пропадут? Я же… мы же…

— А я как же? Кого пеленать будут мои руки? — сказала и вопросительно взглянула на внучку. А глаза сияют, будто сама понесла, того гляди груди нальются силой небесной, напряжется живот,  и побегут вскоре молочные реки вдоль кисельных берегов, скажут рыбке о деревьях на суше, о золотом песке и жарком солнышке в волосах ее матери.

А кто меня спросил вчера о вдохновении? Будто сам не знает, что это чудо и молния счастья, вдоль берегов любви сверкнувшая и пролившая огонь в сердце.

Вдохновение — это зрение души, внезапно раскрывшееся и озаряющее весь мир вокруг (это не только естественное замещение кислорода на творчество).  С вдохновением точно можно найти своего человека.

Маша не только нашла человека, но и решила продолжить род. Съездили они с Мишей на юг вместе с внутриматочным их чудным эмбрионом, таким милым на фото во время ультразвукового исследования: лапочка, сразу видно, как маленький котеночек скруглился, головочку будущую умную свою склонил в знак согласия родиться через полгода, — ну прямо котенок в предвестии прохладной погоды!

— Вот и поедем, погреемся немного! Вот и славненько! — очарованный папаша разговаривает с будущим ребенком, обещая ему и лыжные прогулки в парке, и снегоход, и яхту! — Кто бы ты ни был: мальчик или девочка, пока еще не видно, закрылся спинкой, чудо ты мое! Будешь самым сильным, самым умным и самым смелым!

— Наше чудо! — спокойно, почти равнодушно добавляет Маша.

— Машенька, а что может быть еще самое—самое у нашего малыша? — зачарованный будущий папа великолепно себя чувствует после паркового кросса вокруг детской площадки, и чтобы не беспокоить Машу, держится на всякий случай на расстоянии. Но внезапно Маша сама меняет равнодушие на заинтересованность, и единый шар двуспинного существа с тремя сердцами плавно движется к пределу наслаждения.

А по возвращении с моря все же пришлось лечь Маше в роддом на сохранение. А в роддоме вечером всегда перед сном женщины по очереди, пока не заснут, рассказывают всякие небылицы и о разных приключениях. Настал черед Маше рассказывать, и она вспомнила, как  соседка по даче рассказывала бабушке, а она исподтишка, спрятавшись под столом, слушала историю смешную и милую:

На даче у нас очень здорово, речка рядом, ягод — море, но настал вечер. Соседи по даче Валентина Петровна с мужем Ксенофонтом Егоровичем легли спать, свечу затушили, и под горящие сердца занялся у них молодой задор.  И жил у них кот Васька, бандитский кот, любящий прыгать повыше и озирать окрестность сверху. И в самый разгар священнодействия вспрыгнул кот Васька на спину Ксенофонту  Егоровичу, вцепился когтями в спину и плечи, и так держался до окончания бури, и вопил на кошачьем своем наречии, будто он сам это все делает без участия хозяев и даже без кошки. Просто кот Васька великолепно себя чувствует наверху и в движении. А хозяевам и  смешно, и не до кота совсем. Так Васька орал, что сбежались кошки дворовые со всей округи на помощь другу. Глянул он со своей вершины в окно, а в это время репетиция «оркестра» заканчивалась, и на улице гроза началась. Все кошки, собравшиеся послушать, как Васька орет, помогая хозяевам на спине Ксенофонта, вцепившись ему в спину,  так и стояли под дождем, не шелохнувшись, глядя в окно с подоконника. А Васька думал об одном: только бы с качелей не скидывали, уж слишком ему понравилось кататься на хозяйской спине с шиком и без матюгов. Какие прекрасные у него, кота подзаборного, хозяева!

Так и пришлось из—за Васьки Валентине Петровне для Ксенофонта Егоровича сшить ночную жилетку с прочной спинкой для вцепляния когтей васькиных в спину хозяина во время аттракциона.

Но еще смешнее то, что хозяйка после первой ночи с Васькиной шуткой забеременела, а двадцать лет никак у нее этого не получалось. Даже на эко ездили пять лет назад. Так дача превратилась в санаторий «Васька не дремлет».

Мазь от васькиных когтей на спине посоветуйте Ксенофонту Егоровичу, пожалуйста, а то жилетку кто—то украл, а новую сшить некогда. Не отвлекаться же от увлекательного занятия, когда средства защиты временно не нужны.

Ксенофонт с Валентиной, конечно, узнают, кто из соседей жилетку украл: у кого жена в декрет пойдет, тот и жилеткин вор, но мазь нужна прямо  сейчас и срочно. А попробуй, найди на даче мазь! Это как найти в джунглях контрацептивы. Хотя местные аборигены справляются и с такой проблемой, там же имеются лекарственные травы, — чистотел подойдет.

Мало ли что и кому нужно, в умении довольствоваться малым, жизнь течет не менее приятно, и в этом пути маленькими шагами к нирване — искусство выживания, но и это не панацея от несчастий. Человеку под кожу с когтями животного могла войти инфекция, а  отречение от эмоций и желаний снаружи похоже на множество аналогов, свидетельствующих о том, что полная бесконфликтность граничит с  нарушением психики, и отказ от борьбы так же является деформацией интеллекта.

Часть 5. ЗАМОК

В момент грусти к человеку приходят клоуны, они появляются из мертвых кукол, оживляют атмосферу, по—своему расставляют мебель, нахальничают, как могут, и все ради высшей идеи напоить жизнью цветы души, высохшие немного от горячей батареи зимой. Клоуны рассказывают взрослым сказки, а детям приносят много конфет, воздушных шаров и разный реквизит для фокусов. Пока клоуны учат детей и взрослых делать фокусы, я подслушала клоунскую сказку в своем сердце, и делюсь ею с вами.

В том белейшем замке жили послушные мертвые куклы, немного похожие внешне (и только внешне) на современных японских идолов татинбо в розовых платьях с кружевами и бантами, в больших туфлях на платформе. Но если татинбо все время стоят на улице и смотрят в смартфон, обращая на себя внимание любителей развлечений,  эти, куклы замка, предпочитают смартфону танцы или чаепития у камина. Печальные лица кукол выдают их эмоциональную нестабильность, порожденную приемом сильнодействующих лекарств, являющихся ингредиентом их питания.

Танцуя у камина, куклы сливаются с актерами в белом гриме, и натужная музыка музыкальной шкатулки сыплет свои отгоревшие спички стыда за эту мертвечину, созданную безумной любовью к собственным детям, к частной собственности родителей и усыплению чувств.

Только в клетке можно так атрофироваться, как человек, забывший об интеллекте, ушедший целиком в обывательскую пошлость.

Спички падали одна за другой, карнавал продолжался. На   совсем новую, а значит,  молодую куклу надевались крахмальные облака, напоминающие кружева, сквозь которые проступало тело в укусах клещей  и ящериц, которых было полно в подвале дома, где навалено было множество пустотелых голых куколок с дырками для ключей в спинах. Эти куколки были нужны для надевания на их белоснежные руки и плечи  живых облаков и шубок из вербы и ольхи. Верба — кролик, ольха — перья страуса, склоненные в мозгу поэта, его любила дочь химика, а он любил революцию, но революция цвета крови, а вокруг в замке было только небо. Небо струилось из окон, небо обволакивало светом морское побережье вдоль залива, на который обычно никто не смотрел. Куклы видели неживыми глазами только свой камин, загорающийся от их взглядов, несущих свет отдаленных звезд. Белые глаза иногда наполнялись голубизной неба и моря, бушующего вокруг замка, но то лишь на миг, когда воспаленная совесть владельца замка мертвых кукол внезапно озарялась чирканьем спички — цветка о солнечные лучи, запрещенные в замке.

Однажды в рифах застрял большой корабль, куклы услышали звон его колокола на мачте, но что они могли сделать для капитана? Только  пару раз моргнуть мертвыми глазами, и даже этим они никого бы не удивили, поэтому их немой разговор заключался в колыхании облаков вокруг их пустых голов. Это были облака с неба, знавшего о птицах, дождях, радуге и море, куда падали солнечные лучи, тревожа рыб и водоросли на морском дне, от чего начинала бурно размножаться вся живность.

О радостях жизни куклы не знали, стуча пластмассовыми ногтями о чайные блюдца, вызывая портье для смены музыки. Монотонность больше шла замку, но этого не понимал маленький придворный клоун, раскачивая колокольчики в саду, находясь между бабочек и шмелей.  Находясь между бабочек и шмелей, невозможно сидеть с зашторенными  облаками, и растягивать под ветром ложку ликера на стекляшки леденцов. Как всегда, торопилась ночь скрыть этот позор ожидания смертельного взрыва, когда обломки замка и кукол попадут на цветную помойку с проводами и клавиатурой, в которой изношенные подушки под клавишами утратили амортизирующие свойства.  И стоило их нажимать, — чтобы лишиться личного общения…!?…

Был ранний час смерти мастера часов, переставших звонить по колоколу корабля, застрявшего в рифах. Был великолепный день очищения от грязи и лжи, в которых тлела земля. Цветок, виновный во всех смертных грехах, вырос перед окнами замка, и мгновенно получил свидетельство неверности, уличенный в изменах осам. Веселый нектар цветка шел по осиным тонким внутренним ходам. Фильтрующие аппараты ос в их головах оказались мобильнее кукольных, и  осы жили по—человечески, работая мощными мандибулами для пережевывания пищи и строительства гнезда, высовывая не ради шутки свои хоботки для слизывания нектара.

Грызуще—лижущего типа  осиные челюсти  никогда не  перемалывают достоинств людей в беседах о свете, этого не позволяют не только высокие нравственные качества ос, но и

«сито» из волосков, которое отфильтровывает крупные частицы, более 15—ти миллиметров из потребляемой жидкости, все это находится в головах. У кукол же головы всегда пусты, даже прикрываясь облаками, куклы прячут свою никчемность, а жидкость, не фильтруя, усваивают в неизмеримых дозах.  Мастер иногда наведывался в особый отсек замка безнравственных и беспринципных кукол, где пытался изменить положение вещей, их  взгляды на мир.  Мастер времени прививал куклам хорошие манеры и приветливость, но все ухищрения сделать из них людей, проваливались, а доброта часового мастера стекала, как вода с мрамора непослушных кукольных частиц с идиотическим отношением к миру людей, куда их нельзя было выпускать.

В следующий час после часа смерти мастера времени и часов в замке появился клоун и позвал всех в садик возле замка. Там он устроил представление. При входе в замок располагалась огромная клумба с красными тюльпанами, никого не пускали гулять по тюльпанам, но это не значит, что между тюльпанов не мог погулять котенок Тим. Когда вся процессия шла за клоуном в садик, котенок сидел в тюльпанах так, что его озорная головенка возникла над тюльпанами и рассмешила всех, даже мертвых куколок, стучащих своими каблуками по камням замка. Это было нечто вроде неприличного фонтана Нептуна у Собора Сан—Пьетро в Ватикане: по корням тюльпанов строго между стеблями ползут … тише! … мелкие хлюпики, предвкушая  счастье поймать котенка. Нептун сражается с осьминогами, а котенок с детьми, желающими его поймать, дети тянутся за котенком многочисленными пальцами, как осьминоги. Котенок писает и, не закапывая, так как в тюльпанах очень тесно, начинает когтить и покусывать пальцы детей, тянущиеся к нему со всех сторон. Мелкие пакостники между стеблями тюльпанов прокрались к этому пушистику, и вот он уже не похож на борющегося Нептуна, — его схватили на ручки, жалеют и стоят в очереди за тем, чтобы погладить и пожалеть котенка, взяв его на ручки, и так жалко его отдавать следующему. Так и не отдавали бы!  Круговой аттракцион мог бы длиться час, котенок мог бы и поспать у каждого на коленках, и поесть чуть ли не изо рта  у  нептунских  обожателей. Дети всегда именно так кормят всю живность: птенчикам ласточки дают печенье, нажевав его и, как мать—ласточка в сказке, прямо «клюв в клюв» — кормленье. Что нам стоматит! Подумаешь, температура 38.7 и все горло в болячках!  На что тогда клоун! Он лучший в замке лекарь от всех болезней!!!

— Интересно, если им купить питона, он тоже его будут кормить   «клюв в клюв»?

— Ты попробуй, потом расскажешь!

—  Хорошо. Попробую. Через полчаса встреча на площадке перед кафе «Опять жрут».

— Где?!.

Давясь смехом, иду туда, где был котенок.

А ничего в этом замке… ландышами пахнет. Призраков нет, в углу за дверью повешен граф Дракула для смеха: дети надели ему на нос клоунский шар, а даже Дракула с красным носом винтит налево взглядом, намекая на тихий призрачный скандальчик в стогу сена рядом, в отдельно отведенной для стога комнате.

Кукла Маша вошла в комнату и изучает состав сена. Клоун подкрался сзади, хватает ее за талию и оба падают на этот бутафорский сеновальчик. Сено из мелкой мягкой стружки, напоминающей вкладыш в кресло, из такой мягкой, тактильной резины, что  мурашки бегут по коже от прикосновения.

Музыка в саду говорит о том, что пора начинать, но клоун увлекся  процессом так, что может подарить право выхода Тиму Димчеву, отцу детей с котенком. На самом деле Тим – это Ив, но невозможно упереться сюжетом в его реальную смерть, поэтому имя остается только сменить на не так ярко пылающий факел. Пение Димчева, его эклектика притягивает внимание на 30 минут, далее он клоунски раскланивается, роняя стоящий параллельно руке, большой цветок, так что и цветок с ним вместе кланяется, падая лепестками, будто головой.  Тим любит благодарных зрителей, вопящих ему «браво!». Продолжает. Клоун с Машей дивятся мягкости плюшевого сена. Особенно благодарна этой мягкости машина попа и ноги. Милый ромбик ног фосфоресцирует,   светится на сене, эта геометрия изучается клоуном так, будто он впервые видит и осязает, что начинает бесить Машу.  Клоун тоже благодарен тактильному сену, даже снял штаны, чего с ним отродясь не бывало. Шапку с бубенчиками не снял, желтый галстук  тоже, он пропитался его клоунским ландышевым потом. В коридоре замка зацокали ногами куклы: очнулись все из ступора, клоун их оживил, и  теперь всех будет по очереди испытывать  на прочность. Девки пищат, но согласны попасть к нему в раскинутые руки, когда глаза крепко завязаны, а на повязке — огромные поролоновые глазищи так и сверкают, будто ночные фонари в вечернем саду.

От детей удравший котенок, тезка Димчева, несется по коридору и опять же — в комнату—сеновал, к нам. Так заканчивается первое действие пьесы и начинается второе.  Тим Димчев кланялся уже с двумя цветками по обе руки, и оба друг за дружкой падают, ломаясь на середине стеблей. Он их поправлял, договаривался с ними рукопожатием за листья, заключая сделку стоять и не падать, даже грозил пальцем. Снова листья падали, и клоун с ними под ржач каникуляров.

Отчего—то в замке клоунские праздники заканчиваются так быстро, что все время будто закрывается занавесом, и возвращает унылые будни. Море перестает быть морем, становится простой весенней грязью, помесью талого снега и песка, куклы — обычные дети, избалованные аурой замка, граф Дракула теряет клоунский нос, и от этого обостряются его зубы, которые ему мигом вышибает кукла—дружок, репетируя наличие у себя мускулов. Как у папы. А вот папа … застрял, видимо, в рифах. И снежная каша на асфальте кипит под солнцем, плавясь, будто на сковородке.

— Папа, ты где? — вопят с балкона дети.

—  А я уже здесь! — внезапно откликается папа, целуя маму в саду.

Прекрасное солнечное утро. День. Вечер. С папой. Клоун валяется на свежей травке под вишней, нога на ногу, надевает на ступню, торчащую в небо, свою шапку с бубенчиками, и вот уже час беседует с ней, пока его не окружают дети. Куклы растворились в небытии от шуток клоуна, значит,  он может претендовать на звание мастера времени.

Николь и Марк с детьми и клоуном счастливы особенно, когда к ним приезжает бывший супруг Николь затем, чтобы узнать, не поменять ли в часах времени батарейки. Все разом бросаются ему навстречу, обнимают и целуют. Сутки Роби всех «ремонтирует», выслушивает у всех по очереди  их печали и ставит в доме души  каждому свои особенные талисманы счастья ожидания его как символа любви.

Когда все вылечены, Роби садится в свою волшебную машину и уезжает к своей любимейшей и единственной работе. Все машут ему вслед, стирая капельки слезок у котенка и у себя.

В мыслях Роберт благодарит детей и людей за данное ему право делать их счастливыми.

Часть 6.  ШОКОЛАД

Марк не был ленив в постижении жизненных коллизий. Он открывал жизнь, как шоколад, начиная с обертки. Вот отгибаем край бумаги, там серебряная фольга, и только пройдя ее магнитный шелест, можно начать приближение к вкусу лакомства.

После нескольких эксцессов судьбы Марк стал воспринимать жизнь как цирк с хорошим буфетом, в котором он сам пробует шоколад, по своим законам отгибания обертки и вхождения в мир шоколатье. Марк не был шоколатье, но он дегустировал ощущения и смысл начинки выпуклых подушечек от темного до совершенно белого шоколада.

Разворачивание обертки — особенный мир первого шага, терпеливое ожидание, не свойственное мужчине,  ожидание более свойственно ангелу—хранителю, но таковой не делает ничего, кроме наставлений и предостережений. А о каких предостережениях может идти речь, если в центре плитки шоколада находятся квадратики с коньяком?! Ближе к началу — истинный шоколад без добавок, затем, то есть почти в начале, после обертки, — прямоугольники с медом и орехами. Сколько орехов Марк перещелкал для Николь, но думая о ней, он все же пробовал темный смысл шоколада, его магнетические свойства, когда постигаешь второй слой и третий как первый, как впервые услышать  соловья ранним утром  на кладбище, расположенном позади твоего дома, но соловьев слышно, будто ты сам там ходишь  вокруг могил и ищешь себя рядом с женщиной, давно удовлетворенной своей устроенной  жизнью. Вечно его тянуло к романтике, за которую он платил цены, не совместимые с его жизнью.  То провал хорошей работы,  готового диссера, то инсульт, то внезапный спешный приезд любимой женщины, незапланированный и не нужный ему, даже ей самой, разочарование, затем удаление смертельно опасного  тромба и с ним – последствия разочарования, и вновь острое чувство желания видеть именно ее, дышать одним с ней воздухом.

Материализация мечтаний жизни есть  только  путь, и неважно, вплавь ты  постигаешь свой вектор познаний или летишь на ракете, пешком ли ты шествуешь по  сухому песку босиком, в ботинках, бесконечное количество раз вытряхивая из обуви песок, или на легком велосипеде крутишь педали, — главное — ты в пути до счастья.

Вот ты лег на стог сена, сойдя с велосипеда и оставив его на дороге.  Поют птицы, светит солнце в глазах женщины, погладившей твою руку художника собственной жизни. Развернув обертку и испробовав первый кубик шоколада, пускаешься за вторым путешествием, без Николь, но с медом и орехами, которые ты колол для нее. Муравьи подгрызают твою натуру свирепой кисленькой сущностью точильщиков жвалами.

«Жуйте лучше сено!» — хочется воскликнуть Марку, а он тем временем далее разрывает обертку плитки, где шоколад с персиковым джемом. Этот джем сфокусировал его внимание на нежности. Марк не мог позабыть велюровые соски своей первой возлюбленной, ее персиковый аромат и ее кожу, подобную лепесткам чайной розы ранним утром, без велосипеда, своими ногами дойдя до нее, Марк  ощутил половину прелести вторжения в мир женщины. А думал, что постиг полностью, сразу весь мир  душевного стриптиза, через который пропускает его в себя женщина, не имея понятия, что более всего его волнует не ее откровение, — оно ей самой необходимо, чтобы раскрыться ему, дегустатору шелкового шоколада.

Когда духи и туманы отслаиваются шелестом обертки и впускают в мир высшей сладости, станешь ли фотографировать или снимать видео—камерой, — это делают кретины, пытаясь остановить мгновение кинопленкой или кадром. Вот как раз Марку не было свойственно запечатление блаженства, — разве можно блаженство запечатлеть иным способом, чем  речью? Глаза фокусируют внутренний взгляд даже не в душе, а скорее, на опыте партнера или партнерши  по уникальным путешествиям. Могут же некоторые модели вовремя улыбнуться или состроить гримасу, когда ты щелкаешь кнопкой фотика, эффектно показать плечо или бедро.

Скакал ты на лошади или летел на пчеле, касаясь внутренней частью бедер ее полосатого миллиметровой высоты меха,  ты был в пути. Будь в пути, забирая с собой в тайну сокровищ  мироощущений, познаний и осязания добра, чувствования. Куда же человеку идти, будь он не осёл, если не в мир ощущений! Будь человек ослом, он остановился бы на первом кубике шоколада, покивал головой и полез на скалу добыть  цветы для того, чтобы поставить их в вазу перед возлюбленной, уплетающей твой шоколад, нахваливая его с клоуном. А если ты гомо сапиенс, уплетай сам, не забывая расхваливать для нее же ее тело, и чтобы она  тебя слышала. Это не телесный низ, это союз высших сил и разума, данный людям для того, чтобы сделать после своих открытий не паузу, а новые открытия. Это первый слой постижения себя и человеческого союза, без которого понять другого человека, и тем более коллегиальный орган…, ну как ты поймешь смысл бытия человека, не поняв  в нём главного, — его стремления ублажить своей натуре!

Не спеша, Марк положил в рот кусок прямоугольника с марципановой начинкой, шоколад сказал, что лучше бы он стал сдобой. Тогда он втолкнул своим языком в спрятанную за туманами времени свою Николь, а ее рот еще не пережевал предыдущий квадрат шоколада с медом, попавшим под ее язык. Николь проявилась  из туманной поволоки глаз Марка, напитала его медом своей невозмутимой духовной речи, получай в дополнение от Марка марципан!  Афродита Урания ликует! Но это в прошлом.

Далее у Марка шел шоколад с черным перцем, и Марк это предвидел своими рецепторами.

Под горой у ручья эти двое  были во власти природы. Никакие местные шаманы не могли помешать им здесь жить, в твоем сердце,  в этот момент, — лишь птицы и пробегающие олени помогали: одни — своими  высокими смыслами, заложенными в их верхние ноты, другие топотом копыт, ускоряющим свою гулкость, отражение себя от звуков земли к звукам планет через человеческие сердца и полеты стрекоз. И сколько бы ни было далее кусков шоколада,  его квадратов или прямоугольников, треугольников, тетраэдров  или кругов,  ты в курсе, что монотонность бытия тебе не грозит.

Часть 7.  Измененная ноосфера

Дала людям свобода возможность избавиться от ненужных кулей, грузов, с малолетства приделанных к спинам указками негодующих энерговампиров своими крепкими дубинами не просто  аксиом, теорем, не требующих доказательств, а  уставов.  Пытливые умы неудовлетворенных прогрессом грызливых попугаев, точно знающих, кому, что и как надо делать, с точностью до миллиметра выверив нюансы попадания в клан удачливых прямоходящих, замучили пытками своих подозрений во всяких смертных грехах и всякими способами делают попытки исправить положение наверху—спящих—в—тепле—и сухости.

Выдумали повод для беспокойства, вцепились во все удобные места  и цедят белую краску неизведенного спокойствия и гармонии, прямо из вены, доказывая тем самым свое превосходство, осведомленность и право обладания информацией, мешающей им жить по—человечески.  Мигом превращая людей в прытких четвероногих, цепких и невозмутимых в случае своего собственного прокола в делах, можно отдохнуть.

Марк «отдыхал» в больнице, Николь — в уюте домашнего очага. Время надломило свою ось, пытаясь помочь им снова обрести единство. Сердце Марка колыхалось маятником между зажатых в руках стеблей тюльпанов, которые он по жизни нес Николь через ухабы, скалы, горящие головни травли.

Николь нравилось жить так, будто всё плохое стало далеким прошлым, небо снова синее и солнце светит, вопреки воли темных сил, что отлипли старой болячкой притязания к ней с восстановлением эпохи тяжелых мыслей о  несовершенствах мира, примирения с которыми нет. Волею случая она обязана многим хорошим знакомствам с интересными людьми, которые удерживают смысл ее существования, и даже ее кукольные домики из детства способны принести милую радость и успокоение мятущейся души.

Когда с Марком стало всё в порядке, отпала  необходимость испытывать эту веревочную лестницу над пропастью, и ее прочность, — эту спешную модель одиночества, выверенную ветрами перемен, когда муж Роберт стал недосягаемым, уходя в свою работу с головой, и всем своим существом принадлежа только работе, забывая о ней, женщине, казалось, на века.

Николь не считала Роберта грубым и бестактным руководителем, ее и работу мужа отделяла если не пропасть, то существенные разрывы Вселенной. Николь не считала мужа грубым или аморфным, просто ей не нравилось быть в стороне, когда вне работы он уединялся в свой кабинет и проводил там вечер, в то время как мог бы этот вечер посвятить ей. Оттого возник их семейный замок с клоунами, бродячими артистами, этот звездочет—философ с домашним планетарием для их детей. Всё в Николь сопротивлялось равнодушию и утекающему времени, которое Роберт спокойно  мог провести с ней.

Создателям рабов, понимаете ли, простительно делать роковые ошибки, а людям — непростительно, грызливые попугаи даже знать свои ошибки не желают, также как спины в крокодильих ступенях карьерных лестниц, пробравшихся даже на спину клоуна. А  люди отвечают, порой, даже головой за свои ошибки,  эти же, волокодавы не травленные, отвечают чужими головами как своими. И разбрасывают указатели к победе нравов. Первая их победа — когда их слушают и внимают. Вторая — когда следуют их тропам и дорогам, вымощенным черепами предшественников и последователей. Третья — когда люди чувствуют неправоту вокруг, но не смеют высказать правду своим узурпаторам, заранее соглашаясь с тем, что ничего не изменится, и  над «и» уже поставили до них все, что полагается. А им остается поменять жизнь и судьбу, словно игрушкам в спинах алкалиновые батарейки.

Такое поразительное согласие идти ровным рядком на казнь, оглядываясь и стараясь не думать о плохом, просто по—овечьи поджав хвостики, тоже думать, помните это:  «Овцы тоже думали…»?  Это Чехов Антон Павлович, рассказ «Счастье», — овцедумство пришло оттуда, прошло насквозь всю русскую литературу и прикорнуло на прогулочке в частной овчарне нашего века близ горных вершин с хрустальным гробом пушкинской царевны.

Естественно для крокодилов и грызучих попугаев, кокошник царевны после продолжительного сна оказался покусан так, что после пробуждения ей пришлось вынуть и надеть запасной, позвав кормилицу в лице коммерческого директора заповедника  жаб, как особой разновидности карьерных щелей, крокодилов, как естественных обитателей карьерной фауны, грызучих попугаев, оппонентов на выдаче творческих идей.

Идти в новый тупик, заботливо созданный грызливыми попугаями — ловко и весело, как в танце, но краем своего крыла надеясь на спасение. И спасение пришло: наградило воздушными поцелуями через пространство, увеличило любовную энергию, обещало жизнь лучшую, чем была доселе. Праздновала я счастье свое, как свершившееся, а поцелуи в воздухе таяли и растворялись, уходила надежда, со временем, окунувшись в лед и холод пустоты рядом со мной, где отсутствовало твое дыхание. Цветы в душе все же не повяли, росли, цвели и  благоухали под серым небом затяжной весны. Но ведь я же сама хотела дождей, чтобы прибили пыль, и дышать стало легче, несмотря на понимание, что дышать стало бы легче вместе с тобой, в одном пространстве. Тогда я  радостно могла бы взять на руки тебя от счастья, как своего младенца,  ожидающего тепла и ласки. Умиротворенный, младенец проснулся, и улыбаясь мне, вырос в тебя мгновенно, сочетая в себе любовь и силу. Счастливая, стала жить я в одном измерении с тобой, но воздух наших углов пространства сильно отличался по качеству, хотя творчество и соединяет, но когда я поняла истоки дисгармонии, ушла в себя и закрыла дверь. Достучаться не мог даже коммерческий директор.

Там было отчаяние. Я прожила смертный грех своего отчаяния  как новую радость не принимать лжи вокруг себя за постулат гармонии, тогда мне открылся свет, он шел со всех сторон, он был ты без панциря.

И грызучие попугаи исчезли как вид, заменив себя ответственными птицами—секретарями, отважно констатирующими своими упорными клювами всё  положение вещей без прикрас.

Радуга плыла светом счастья над серыми буднями, которые озарял только ты. Радуга вернула нас небу над городом, полным ядовитых змей, пропагандирующих отказ от домашнего положения рядом с тобой. Но так просто нас было не разлучить никому, потому что мы в едином сплаве творили мир вокруг себя, монолитом обступив нас, наш мир крепко держал стержень, которым судьба пишет нашу жизнь.

Змеи не дотягивались, но поднимали свои хвосты, подобно скорпионам, отсчитывая нам количество дней. Ощеренные морды  человеческого зверинца вились в воздухе, надувные шары капюшонов кобр ловили наш воздух от твоих губ к моим, и поэтому я не получила поцелуя, о котором мечтала, — его украли кобры, наслаждаясь твоим дыханием сквозь свои подлые капюшоны.

Неутомимая энергия созидания впечатала в мое сердце тебя, как в Песне Песен. Став печатью в моем сердце, ты жил в нём, и я не была одинока с тобой в сердце, только иссякала вымерзшей сосулькой влага из моих глаз, видящих тебя сквозь время,  когда я взяла тебя на руки младенцем, и ты согрел меня.

Но ты был мексиканским жаром моего сердца.

Фламинго расклевали тебя на острове Юкатан.

Ты плакал в моем сердце, а угождал кровавым клювам.

В тот день мы скакали по радуге, как дети, убегая от проблем и несчастий, мы были правы.

А потом радуга кончилась, и мы повисли  над городом наших пыток, устроенным иной ноосферой.

Жизнь стала цирком, смотреть на который уставали глаза и психика, — не всегда интересно видеть шоу иллюзиониста, в то время как душа просит лирики и ее воплощения. Бывали дни, когда Николь, уложив детей спать, спускалась по винтовой спиральной лестнице в сад, где мирно беседовали артисты за чаем, идеи новых реприз мгновенно растворялись в воздухе, все были рады Николь и удивлены тому, что она еще не спит. Но ей нечего было сказать и нечем удивить, она просто искала прикосновения к душе, в которой не утрачен ее молодой порыв к жизни, и  шутка не будет воспринята как оружие. Внутренняя борьба выдавала ее, когда она трогала руку клоуна, он перерос все свои желания рядом с Николь.  Внезапно молнией озарила догадка о том, что это волнение относилось к артисту по имени  Жак. Друзья звали его в шутку Руссо. Его основными сценическими штучками были иллюзии зрительного обмана, такие как разрезание тела напополам со скрытыми зеркальными вставками в коробку, в этой цирковой группе были номера с обезьяной,  собаками и павлином. Животных содержала его жена поодаль от их дома, метрах в десяти, и выводила на сцену тоже она.

Когда цирк уехал в другие просторы Вселенной, решив сменить климат, чего требовало здоровье их ребятишек,  с Николь остался один клоун, прописанный в замке навсегда. Это была ее фантазия. В реальности оставался Марк и взрыв эмоций от шапито ее сердца, где ворожил иллюзионист с павлином, да Роби, наезжающий в свободное время, раз в год, сменить батарейки у всей команды детей и гувернанток.

Но надо же было чем-то разнообразить жизнь в замке, и  она придумала кукольный театр абсурда со всеми машами, мишами и ксенофонтами, котами и «Лебедиными песнями», вовлекающий всю ее фантазию в путешествия.

Елена Владимировна Сомова

Фото автора