Он сидел перед открытым гаражом и громко плакал, вытирая слезы, капающие по щекам. Слезы плыли дождями, словно окутывали его своим странным теплом, погружая Артура в небытие отчаяния.

— Это просто ужасно все. Ужасно, что все так получилось, так ужасно закончилось, — мысленно говорил он, направляя речь куда-то в никуда, прижимая к сердцу белый свитер, который словно обнимал его снегом, как и общим ощущением счастья, которое исчезло в небытие, оставив лишь холодный снег, который стекал по рукавам свитера, забираясь вовнутрь.

— Вот вы сидите, девушка, передо мной, такая красивая, такая умная, такая измученная, и Вы даже не можете себе представить, что со мной произошло, — вдруг сказал Артур Луизе, оглядывая длинные кудри ее роскошных иссиня-черных волос.

— Что же? Глядя на Вас, можно подумать, что Вас банально… Ну и что Вы сейчас возьмете и умрете!

Он как-то криво усмехнулся, словно весь съежился, вобрав в себя воздух, словно его тело само стало источником легкого дыхания вселенной.

— Я поверил … Я никому вообще-то не верю…  Давно не верю. Я поверил женщине, и она в меня ….

Красивая брюнетка улыбалась его удивлению роскошной улыбкой.

— Вы знаете, женщины очень часто верят, а потом не верят, а потом – снова верят, и в этом нет ничего странного …

— Не шутите!

— Столько трагедий в жизни. Я просто поражаюсь Вам … Верьте в чудо!

— Я знаю, — говорил Артур, и снова заплакал, вытирая слезы, похожие на большие жемчужины, которые выкатывались из глаз.  – Я знаю.

Слезы катились из глаз Артура, он не мог их сдержать, как не мог сдержать прерывистое дыхание, источая собой странную тучу, замученную, свернутую, вывернутую, таящую тепло и влагу.

— Какой вы нежный, как ребенок! Бросьте! – снова повторила брюнетка. — И не нужно преувеличивать! Так уж и …?

— Знаете, так делают только… Долго планируют, а потом — совершают. Это не спонтанное решение. Никому ничего не говорить, а потом – бабахнуть.

— И вы в вашем возрасте не знаете, как с этим бороться?

— Как?

— А так!

— Я лучше бы искренне …

— Ваша искренность Вас до этого и довела. Так что произошло?

— Я очень любил одну женщину, очень. Она имела такой сильный характер. А потом я встретил такого доброго человека, и поверил в нее еще больше. Тоже очень особенную и добрую женщину. Это искренний человек. Я поверил в эту искренность, что она никогда не причинит мне боли. Ей, правда, может быть, сказали, что возится со мной совершенно не нужно.

— Ну и что? Вы мужчина, или вы мешок с потрохами?

— Я — олимпийский чемпион.

— В каком смысле?

— Так. Я побил все мировые рекорды.

— Ну и хорошо.

— И я вдруг поверил, что есть на свете любовь.

— Ой!

— Да. Что есть еще что-то кроме этих постоянных рекордов.

— Ну и?

— Ну и оказалось, что лучше бить рекорды.

— Проясните!

— Дело в том, что я точно знаю, этой женщине тоже люди делали невыносимо больно. Она знает, что такое чувства, может быть, кто-то использовал ее способность сострадать…

— И?

— Она живет в другом городе, и видеть я ее могу очень редко. Я, видите ли, еще и пианист …. В общем, они просили ее мне не звонить. Или, хуже того, может быть, она сама так решила.

— Вы шутите! Она должна всегда Вам звонить, что ли? И при чем тут другие, как вы правильно говорите, у нее не было разве собственного мнения? Может быть, она не чувствовала, что должна Вам звонить? Или, может быть, она хотела отдохнуть?! Или была занята, или – забыла о Вас – напрочь?

— Это не так. Она сердцем всегда чувствовала, как она мне необходима. Она вообще ко всем все чувствует, и знает, как к ней относятся. Но, видимо… Я не знаю, что произошло!

— Перестаньте говорить глупости! Может быть, у нее не было времени.

— Да…

— Как вы узнали?

— Я сидел, наблюдал по телевидению. Вы можете себе представить?

— А что?

— Самое главное, я почувствовал, что нет у меня роднее и ближе человека.

— Подождите, но ведь она не собиралась выйти за Вас замуж?

— Нет, не собиралась. Она вообще уже замужем. Но между нами было такое ощущение единения и радости.

— Забудьте вы, ради Бога! Подумают, что Вы – ненормальный. Этакая невидаль! Вы прямо как Христос, солнышко такое! Вы разве не любите народные песни, в них столько юмора и радости? И потом не договорить – это как воды выпить! Потом начинаешь втягиваться…

— Нет. Ужас еще в том, что я очень люблю древние города, и вообще все, что связано с древними поверьями. Я когда-то ездил еще в детстве, и в Иерусалим, и в Стамбул, и полюбил там каждую песчинку песка и моря, каждый клочок моря, каждый уголок неба. Я и сам…

— Ну и что?

— Как будто бы все смеялись над этим надо всем. Словно все хотели меня чему-то научить. Проучить. Показать. Я звонил ей, писал ей, а они по телевизору говорили мне о том, что нужно обязательно там не быть! Как будто бы они не знают, что я прохожу сквозь стены, так хочу ее увидеть!

— Видимо, Вы хотели попасть в Храм Гроба Господня, не иначе?! А туда, мой дорогой, тоже очереди! Куда они так хотели попасть, видимо, действительно, нужно было постараться попасть. Как-то что-то сделать! Не переть же танком неумелым. Хочу и все! Сказать кому-то что-то, предугадать. Выразить желание! Показать себя! А Вас там просто не было! Вот Вы и расстроились до невозможности.

— Дело не в этом. Я как раз там очень часто бывал…. А о ней … Я вообще всегда считал, что не достоин ее. Ужас был в том, что в этом самом месте просто в другом измерении, была когда-то та самая моя первая любовь, единственная любовь, человек всей моей жизни, и я чуть не забыл этого человека, когда встретил эту самую замечательную добрую женщину, в которую так поверил.

— Я немного сбилась. У Вас две женщины любимые?

— Нет, была одна. Но она была вынуждена уйти, удалиться, я не мог ее остановить или позвать. Ей нужно было идти, или уйти. У нее было что-то важное, совершенно непредсказуемое, а эта, вторая женщина, она проявила ко мне доброту, нежность, понимание. Я поверил ей. Я поверил в то, что в моей жизни может быть вера, отношение, семья, доверие. Я поверил в нее, как в мать, как в близкого человека. Получилось, словно я одновременно потерял обеих.

— Ну, и что? Она обязана была поддерживать Ваш миф о чем-то? Сначала первая. Потом вторая. Они обе, может быть, и, скорее всего, хотели оказаться в этом Вашем злополучном месте по работе! А вы про какие-то чувства! Да еще про память своей жизни! Вы еще бы ей рассказывали про любовь всей Вашей жизни! Увидеть?! Вы только никому не говорите таких ужасов! Кто должен поддерживать всю эту сказку Вашего сознания, которую вы придумали?

— Она не виновата. Никто не виноват. Ее, видимо, мучил и я, и все мои знакомые. И ей захотелось поработать. У нас ведь такие знакомые странные … Не открывают письма, не отвечают. Дразнят. Что-то рассказывают, не то. Она думала, что я имею к этому хоть какое-то отношение.

Артур посмотрел на потолок.

— Я так часто там бывал, в этом самом злополучном месте. Можно сказать, и днем, и ночью. Я так хорошо знаю это место. И с ним, этим местом, как назло, связано, все самое дорогое.

— Ну и держите при себе все Ваше самое дорогое!

— Я ее встретил, и отнесся к ней, как в первый раз. Всем сердцем. А там, понимаете, были люди, которые уже знали и любили ее. И она не вынесла, не выдержала. И не позвонила мне.

— Ну, милый. Вы просто повесили себя с Вашей любовью, на нее, камнем. Да? И радуетесь! Дело в том, что, видимо, она относится хорошо не только к Вам. В этом все и дело! Вам это и не нравится!

— Да, в этом все дело, — сказал вслух Артур. – Она всех любит, и ко всем относится исключительно хорошо. Она по-настоящему хорошая, счастливая, добрая. И она — особая. Чистая.

— Так это же замечательно. А та? Другая? Сущий ад?

— Та… другая…. – У Артура на лице было изображено такое страдание, что Луиза снова пожалела, что спросила его. – Я ее вообще люблю больше всего на свете. И я верил ей, как себе. И она тоже – чистая, наивная, открытая и — настоящая. Совершенно, абсолютно. Она терпела меня, сколько могла. А когда я встретил эту, вторую женщину, понял, что тоже очень ее люблю.

— Ну и любите! Всех любите! И не трогайте никого! Вы, наверное, решили, что женщина такому слабохарактерному мужчине когда-либо уступала? Или одна женщина другой мужчину уступала? Вы просто с ума сошли! Это где это видано, чтобы уступала? Где такое видано?

— Я так убит этим всем, так расстроен.

— Забудьте! Забудьте и все! Дались они вам! Всем совершенно все равно, что Вы там напридумывали. И вообще сегодня люди спокойно идут от одного к другому. Никто не обязан на полном серьезе выслушивать Ваш бред.

— Так все грустно получилось.

— Ничего у Вас грустно не получилось. И потом…. Вы рассуждаете, как будто не видели в жизни никаких трагедий.

— Видел. Просто я всегда все мог выстоять, при Марианне. Все, что угодно. А без нее все вылетело, рухнуло. И кто-то, наверное, с облегчением вздохнул, когда это случилось. Лаура, кстати, сама очень полюбила Марианну, и она очень хотела на нее походить, словно продолжать ее путь. Я ведь и сам Лауре очень много о Марианне рассказывал. Когда я не увидел сегодня Лауру, я понял еще раз, что мы все друг с другом находимся, но что по большому счету… понимаете, совершенно никому не нужны такими, как есть. И у нас не может быть снова матери, что все это невозможно, невероятно, больно, и что снова и снова будет повторяться эта трагедия постоянной не веры и ужаса.

Луиза смотрела на Артура, всем сердцем ощущая его боль, словно вся его жизнь в этот момент была изображена на его мужественном лице, на самой поверхности. Она пыталась понять и пожалеть Артура, но он и сам понимал, что помочь ему никто не сможет, что он должен просто прокрутить пленку своих воспоминаний назад, найти что-то такое, о чем никто не знает, и вычеркнуть это самое из памяти навеки, чтобы никто никогда не знал об этом. Луиза также почему-то интуитивно понимала, что помочь Артуру она не могла, потому что он застрял в том самом месте, откуда не мог ничего увидеть, и откуда вся жизнь казалось столь страшной, непредсказуемой и ужасной. Но она тоже не могла ему помочь.

«Я пообещаю людям больше никогда их не мучить. Только бы никто никогда не узнал, что я испытал сегодня. Может быть, если бы кто-то узнал, они никогда бы больше не общались со мной», — подумал Артур и снова горько заплакал.

Ему снилось, что его не стало, что все в его жизни закончилось, и что эта беспросветная серость его отношения к Марианне и Лауре была целиком его неспособностью справиться с тем абсолютным ощущением обеих, которое никогда его не покидало, но причиняло столько беспокойств.

— Не нужен! – говорил про себя Артур, пытаясь выкинуть очертания близких людей из головы, но они вновь возвращались в его сознание, вновь и вновь напоминая ему, что человек рождается и умирает всегда один, и что хотеть что-либо в жизни – совершенно неправильно.

Нина Щербак