Когда Балтин, чётко знающий о смерти Кувалдина, открыл электронную почту, и увидел письмо от него, он подумал, что потустороннее, занимавшее сознание с десяти лет в большей степени, нежели реальность, ворвалось в трагедию трёх измерений…

Но – всё было нормально: с почты отца писал сын – Александр Трифонов: писал, лелея слова благодарности Балтину: за статью на смерть отца.

Балтин, ответив, вспомнил молнии событий двадцатилетней давности: выставка Трифонова в галерее АЗ, можно, используя возможности математики, представить, как А-ТРИ, — совсем молодой Саша: высокий красавец, щедро перетолковывающий реальность собственными живописными символами, рядом с отцом: монументальным Кувалдиным, в просторечье – Кувалдой, ибо раскалывал любой металл трудностей, и сам Балтин, не привычный к тусовкам, несколько растерянно бродивший по залам, созерцавший…

Трифонов давал свой мир: через сложность детали и простоту мысли: потом дуги ассоциаций переплелись, и получилось – логично: насколько земная логика подходит к живописи – через сложность мысли и простую конкретику земной детали…

Болт Шостаковича звучал с холста Александра чуть не джазовыми синкопами.

Арбат, внемля высокой мисси Окуджавы, тёк рядом.

…Гафт, живший на Арбате, был ещё вписан в суету общих дней: и Балтин, общавшийся с элегантно-аристократичным Гафтом, подумал, как бы тот отнёсся к рецептуализму, подразумевающему изящество мысли, Трифонова.

Стали общаться короче (срифмуем с Кроче, любившим игру мысли) – Балтин и Трифонов: после письма последнего первому, не надо холостых ассоциаций…

Тоска по первенству с точки зрения Византии есть один из грехов, сложенных в круг, сформулированный словесно, Фомой Аквинским, в Византии не бывавшим: который, будучи, судя по всем оставшимся изображениям, весьма полным человеком, упорно изгонял чревоугодие из мира грехов

Ну нравилось ему чревоугодие!

Тоска по первенству есть тщеславие, которое, возведённое в куб, становится честолюбием, бликующим метафизическим золотом, которое так нравится Балтину.

Кувалдин, в просторечье вы помните — Кувалда, так и вовсе почитал честолюбие и эгоизм достоинствами: без них, увы, никакое художественное творчество невозможно; возможна только скудная судьба кассира.

Так вот: когда Трифонов пригласил Балтина помянуть Кувалду в дом Кувалды, где Балтин был один раз, последний радостно согласился, не учитывая линию залива, которую легко мог перейти.

Холодно было.

Балтин, измаявшись за 45 минут в метро, блещущего глазами современного дракона, топтался на выходе из Борисово, без конца куря, и думая, когда ж этот Трифонов… соизволит появиться…

Почему-то показалось, что дородный, без шапки, с открытым чистым лицом человек, толкущийся неподалёку, тоже ждёт Трифонова – вот он: летит, стремительный, с двумя сумками, набитыми снедью и пьянством, да, действительно, подхватывает человека, в которого вглядывался Балтин, и Серёга поспевает за Трифоновым…

(Для плетения сюжета, — который ненавидел Кувалдин, считая, что оный мешает витью словесных сетей, смысловой каллиграфии, самовитому синтаксису, пышной пьесе фраз – кто такой Серёга: совершенно неважно, Балтин не выяснил до сих пор, после трёх лет общения с Трифоновым, но он (Серёга) всегда присутствует: рядом с художником, Серёга, могущий прятать в сумке пять бутылок необходимого, как отдать долг, коньяка!)…

Дальше – шли на Борисовское кладбище.

Трифонов говорил об отце: и Балтину было интересно, слушая, открывать новые грани многогранника Кувалдина: у него ж всякая блистала: как живописал мир, профессионально фотографируя его!

На кладбище, полукругом став вокруг свежей могилы, — венки пестрят той тяжестью, что соответствует процедуре: гроб, тупое торжество зала, неумолимость слёз, всё, собранное в вороха, как последнее унижение, которым бьёт жизнь остающихся! – начали разливать водку, кажется с условным портретом Петра на этикетке; сумку Сашка, он же – потом – Сантос – он же: Трифонов – бросил, совсем, кстати, и не презрительно на запорошённую стрептоцидом снега землю, — начали её, твёрдую, как орех по определению Блажеевского – разливать в пластиковые стаканчики…

Они мнутся, знаете ли, они дают такой бело-прозрачно-скорбный излом: будто… слюда у нас в руках, отходящая пластами, волшебная слюда истории, Саш…

Трифонов достал и закуску – в пластиковых судках всякие там салаты, переливалась густо-многослойно селёдка под шубой, и на вопрос Серёги, сколько стоит земля, здесь, на кладбище? Трифонов возгласил какую-то дикую сумму.

…нищета, живописанная Достоевским, столь любимым Кувалдой, запищала, как крыса с придавленным хвостом, подумал Балтин.

— Полмиллиона! Думаю, себе рядом что ль купить?

Трифонов шутит…

Идём все, выходим с кладбища, малость опьянев, идём, аккуратно перешагивая определённые рубежи, русские кладбище – это вам не Эстония, где всё по линеечке, и Балтин, несмотря на ситуацию, механизмы ж водки работают, достаёт Трифонова вопросами о влияние на него, Трифонова, Петрова-Водкина.

…Лодкина – как пошутил Юрий Коваль, а мы не знаем – общался ли с ним Кувалдин, издавал ли его – первый издатель частный в СССР, гипнотизирующий собой, волшебный, магнетический Кувалдин.

Зачем умер?

Дома Трифонов развернулся во всей своей дружественной щедрости, раблезианство демонстрируя, всем, уже при накрытом столе, нажарив мясо по-милански…

Каменный, Сань, лес соответствующего собора, коли Милан промелькнул в речи – белого: как мечты мира! изощрённо сложного, как формулы алгебры, великолепно вознесённого каменной книгой смысла в метафизические небеса – открывается моему сознание цветком фантазии: мне ж не увидеть никогда…

Огни мерцают – дома у Трифонова.

Кот жив.

Любимый последний кот Кувалдина, на сколько-то лет переживший хозяина: а Кувалда представлял его так: Редактор отдела прозы.

…прозу Кувалдин ставил выше поэзии, без конца в поджарых, но и пышных, фантасмагорических и графически-чётких эссе выводя формулы литературных иерархий…

N лет спустя, Балтин, думая, что суббота в принципе, в корне своём, в альфе отдохновения невозможна без алкоголя, выйдя во вьюжисто-холодный, роскошный, последний день января, двигает, скрипя дорожками, всегда зимой играющими кочерыжным хрустом счастья, в онтологическую бездну Пятёрочки, будь она! чтоб взять две чекушки.

Чекушками удобней считать опьянение.

Как бы к такой мере отнёсся Ерофеев, именуемый Веничкой, с которым – как Кувалда рассказывал Балтину, — они раз пили вермут (советский, советский! в те времена рубиновое Чинзано было достать так же реально, как изобрести вечный двигатель!) – прямо из горла, неудобно, правда, запрокидывать бутылку, — пили, сидя на стремительных рельсах, отливающих синевой вечной стали-вечной власти!

Ответ, серебрясь пустотой, повисает в воздухе.

Кувалда, Саш! Александр! Сантос! – утверждал, что он пишет для двух человек.

Скорбная, смиренная истина великого писателя наших дней: которые, топорщась и дыбясь, выбрасывают на верх всякую дрянь…

Муть, пену!

А в пейзажах Трифонова – особенно голландских, но и московских есть нечто уютное, умиротворяющее.

Таинственное.

Текст, разрастающийся сейчас в манере Джойса, и, возможно Кундеры: поднявшегося на самый верх, но так и не получившего шведского динамита, и подразумевает, Саша-Сантос: нас двоих, хотя, если оперировать окнами Овертона, если раскрывать их, используя щеколды твоих картин: ибо они виртуозно сочетают и тайну, и ключи к ней, — стоит задуматься, ещё и припадая к источнику мысли старого мудрого Оккама, предложившего свою бритву в качестве меры мира, — о полноценности оного мира.

…ибо Балтин, возвращаясь из Пятёрочки (здесь ядрёная гроздь мата была бы уместна!), останавливается, замирая, у своего подъезда, кидает сумку с двумя чекушками на скамью, вскрывает, будучи смакующим курильщиком новую пачку, и представляет:

…нарушая время и пространство вдохновенный красавец-художник Трифонов несётся на машине из Саранска, где выставка у него была в доме феноменального Эрзья, из пород аргентинского дерева делавшего скульптурное чудо, используя иногда даже возможности (отдающие инквизицией) бор-машины!

Трифонов, хотя и должен контролировать ноль руля, замечающий, как простирается, расстилается, великолепно, как храм всего – лесами, возносится, оставаясь земной, бесконечная, как вечность, Россия!

Русь!

Как летят, таинственно, многоствольно, многоного заснеженные леса её, как скань снежного серебра всюду преображена в монументальность Души России, наиболее ярко выражающей себя зимой, и, сколь скоро приблизиться живописец Александр Трифонов к цели, которая тоже из точки разворачивается в вечность, столь скоро Балтин, открывший вторую чекушку, позвонит ему…

Александр Балтин