Понедельник, 15.08.2022
Журнал Клаузура

Олег Ёлшин. «ЭКШЕН или Игра в Гения» (Часть 7)

 ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

ЧАСТЬ 4

ЧАСТЬ 5

ЧАСТЬ 6

— 24 –

— Господин, Леонидов! Рад слышать ваш голос! – жизнерадостным тоном приветствовал его знакомый издатель-грузчик. Сегодня на нем был фиолетовый пиджачок и черная рубашка. И как всегда, был он без галстука.

— Встреча без галстуков, — подумал Леонидов, здороваясь с ним.

— Господин Леонидов, я сейчас просматривал информацию о свежих изданиях и случайно набрел на ваши книги. Вы снова печатаетесь? Вам удалось продать свои тиражи?

Леонидов посмотрел на горы книг, подпиравших потолок, и уклончиво ответил, — не совсем, — и замолчал. Говорить ему было нечего, говорить не хотелось, особенно после тех последних событий, а человек в фиолетовом пиджаке продолжал:

— Может, это не мое дело, но я хотел спросить,… как вас угораздило связаться с мошенником?

— Мошенником? – тупо переспросил он.

— Вы знаете, о ком я говорю?

— Да, пожалуй, теперь знаю, — ответил он.

— Вы бы спросили меня, прежде чем нести свои деньги неизвестно кому, мы ведь давно знакомы, я не отказал бы вам в информации. Я только что просматривал, так сказать, списки жертв этого господина и случайно наткнулся на ваше имя. Мне даже обидно стало за вас и за себя тоже…, — и он промолчал, — вы отказались сотрудничать с моим издательством, а заплатили деньги этому…, — и он подавился именем, в котором чего-то не хватало.

Леонидов молчал, и издатель тоже какое-то время молчал.

— Вам не хочется говорить на эту тему?… Я понимаю… И во сколько же, если не секрет, вам обошлось это, так сказать, сотрудничество?

Леонидов почему-то ответил на этот бестактный вопрос, хотя, не понимал, какое дело этому человеку до него, и какого черта он лезет со своими вопросами и помощью?

— Я надеюсь, вы еще не успели вступить в так называемый Союз писателей третьего тысячелетия? – продолжал тот.

Леонидов вспомнил вывеску на стене большого особняка, вспомнил город призраков-улиц и площадей, карточных домов и спросил:

— Скажите, как человек с улицы может сегодня создать целый Союз и стать во главе?

Издатель засмеялся, помолчал немного и ответил: — А как сегодня создаются целые академии?

— Академии? – удивился он.

— Ну, конечно! – воскликнул издатель. – Для того чтобы проснуться академиком, достаточно собраться втроем, написать кое-какие бумаги, подать их в нужные инстанции, и доброе утро… Только обязательно втроем.

— Почему втроем?

— Чтобы голова с утра болела… шучу… Такие правила. Учредителей должно быть как минимум трое.

— Но, зачем все это? – удивился он.

— Как зачем? – воскликнул издатель. – Вы теперь уважаемый человек, член-корреспондент Академии чего-то там…, не важно чего. Двери перед вами открыты! Вы вешаете это звание в красивой рамке своего офиса, пишете на визитке! Вас объявляют и принимают, а потом… Потом вы начинаете принимать новых членов в эту армию академиков, присуждая им такие же регалии и звания. Брать за это деньги или принимать услугами! Это же бизнес! Обыкновенный бизнес! Пиар!

— Экшен! – сорвалось у Леонидова.

— Точно! Экшен! Да что там академики! Мы живем в замечательное время, когда любой человек, имеющий фирму, может назначить себя президентом, генеральным секретарем, хоть Председателем почетного собрания директоров или императором. Кем угодно! Одним росчерком пера! Он может выпустить любые премии и награды от имени своего предприятия, учредить и назначить, заявить и презентовать… Все это просто бизнес и ничего более, — он поправил на себе свой фиолетовый пиджак и продолжил:

— Вы, господин Леонидов, далеки от этого и не знаете некоторых правил бизнеса.

— Почему же, я работал в бизнесе 15 лет, — возразил Леонидов.

— В каком? – спросил тот, и, узнав о тех нехитрые делах, которыми Леонидов занимался, сказал:

— Все это цивилизованный бизнес. Вы занимались реальными делами, где товары и услуги имели четкую цену, а как можно оценить стоимость Пиар-компании, как ее взвесить, какой здесь может быть эквивалент цены? А мошенники этим пользуются, создают видимость работы и делают на этом целые состояния. На сегодняшний день, пожалуй, это один из самых криминальных видов деятельности. Здесь вращаются крупные суммы, а значит и желающих погреть руки у этого костра много, а желающих стать знаменитостью еще больше…

— Господин, Леонидов, — бодро продолжил издатель, — а не пора ли вам закончить валять дурака? – откровенно спросил тот. – Вы пишете замечательные книги, они стоят того, чтобы их читали, а вам платили за труд. А вы тратите свое время… и деньги на…

— Вы, прочитали, наконец, мои книги? – удивился  он.

Голос издателя сменился, — ну, господин Леонидов, это вы уже слишком, не перегибайте палку, надо бы и честь знать, я вам уже говорил — я не читаю книг! Я, вообще, ничего не читаю!!! – горячился он. Потом успокоился. – Но мои специалисты очень рекомендуют вас… А давайте-ка вернемся к нашему договору. Начнем работать и зарабатывать. У меня есть интересный сюжет. Нам заказал его один уважаемый господин. Писать он не умеет, зато имеет приличный бюджет и огромное желание стать писателем – работа как раз для вас. Отличный гонорар!

— Я подумаю, — неожиданно для себя произнес Леонидов.

— Вот!… Ну, конечно! Подумайте! Так-то лучше! Совсем другой разговор…

— Скажите, — перебил его Леонидов, — а почему вы хотите мне помочь? Сотни писателей не могут пробиться в ваше издательство, бегают за вами, уговаривают, а вы звоните мне?

— Тысячи писателей! – поправил его издатель. — У моих людей скопилось три тысячи непрочитанных рукописей, и все гениальные, все хотят…

— Ну вот, а вы звоните мне?

— Почему звоню вам? – задумался тот. — А черт его знает, почему, — воскликнул издатель, — сам не знаю… Вы мне нравитесь!… Сказать по правде… Вы первый человек за десять лет моего бизнеса, который меня “послал”. Откровенно, нагло послал!!! Такое просто невозможно сегодня, такого не может быть…, — он промолчал немного и добавил, — Леонидов, скажите честно, а почему вы не приняли условия моего договора, почему отказались работать на моих условиях? Ведь они лучше, чем у других?

— Вы не поймете! – неожиданно для себя воскликнул Леонидов.

— Почему? – удивился издатель.

— Потому что я не могу вам этого объяснить, — произнес он и в ужасе отшатнулся от телефонной трубки. Он не понимал, что с ним происходит, но слова эти он уже где-то слышал,… точно слышал, и теперь, как в  гипнотическом сне, вынимал их из своей памяти и повторял.

— Но, почему вы не можете мне этого объяснить? – уже горячился издатель.

— Потому что… вы не поймете, — тупо повторял Леонидов, а он действительно не мог объяснить этого.

— Значит, объясните мне так, чтобы я понял!

— Не могу!

— Но, почему?

Что он мог сказать человеку, сидящему в своем шикарном пиджаке, зарабатывающему миллионы на книгах, которые писал кто-то другой, а он их даже не читал. Как он мог рассказать о том, чего порой стоили ему эти страницы написанных книг, строчки, как они вымучивались, рождались. Бывали моменты, за которые можно было отдать все… А он и отдал. Но объяснить этого не мог…

— Я подумаю…, — сказал он, — я подумаю над вашим предложением и перезвоню вам,… перезвоню,… потом,… позже,… потом…

— Но, вы не ответили на мой вопрос! – настаивал издатель.

— Потом…, до свидания, — сказал Леонидов и повесил трубку.

— Чертова книга! – промелькнуло в его сознании. — Он попал в плен своим собственным фантазиям, это та самая книга, последняя, недописанная не дает ему покоя, она тащит куда-то, не дает спокойно работать, делать деньги, жить!!! И почему этот Клейзмер не взял свой миллион… миллион… миллион…? — билось в его сознании, стучало в висках, разрывало мозги на части, колотилось по черепу, не давая ему покоя…,  не давая дышать и жить…

Уже знакомым маршрутом они с Ангелом шли по холодной заснеженной Москве, вот та самая улица, тот старинный кирпичный дом. Храм без крестов…

Они шли забирать свои книги, напечатанные за сумасшедшие деньги “небольшим тиражом”. Он не мог оставить их в темном подвале, не мог оставить этому человеку, — словно часть его самого находилась здесь. Ему просто было жалко их. Он шел, думал и вспоминал:

Что мешает ему уничтожить это ничтожество, разобраться с ним как в старые времена… Ему это ничего не стоит! Он стал совсем другим. Если бы раньше он вел себя так, не смог бы выжить в бизнесе и одного дня. Он хорошо помнил все те правила и умел решать вопросы… разные вопросы, но теперь. Все как-то изменилось. Что-то мешает… Книга? Она связывает ему руки, заставляет смотреть по-другому, думать иначе, чувствовать. Теперь просто не хотелось пачкаться, прикасаться к этому жалкому человечку. А, может, все же…

— Не стоит! – перебил его мысли Ангел. – Он сам себя уже наказал, — добавил он. Леонидов сначала не понял его. – В каком смысле?

— Ты хочешь знать, что будет с этим человеком после… потом?

Ангел улыбался совсем не ангельской улыбкой. Ангел очень изменился за последнее время, а может, всегда таким и был, просто он его плохо знал или не знал совсем?

— Хочешь, я покажу тебе кое-что…, чего человек знать не должен?

И странный незнакомый блеск засиял в черных глазах Ангела призрачным светом.

— Только скажи, и ты узнаешь все…

На мгновение в глазах Леонидова померкло, и только этот свет, исходивший от Ангела, притягивал его. Он смотрел и оторваться не мог. Он уже не хотел смотреть туда, хотел не знать, не видеть, а Ангел все стоял и ждал ответа на свой вопрос, и в глазах его застыл этот светящийся образ, а в глазах Леонидова ужас.

— Пожалуй, не надо, — пробормотал Леонидов, отрываясь от этого зрелища. Нет, он ничего не понял, он не успел понять, но то, что он увидел за короткое мгновение, леденило душу…

— Я тоже так думаю, что не надо, — произнес Ангел, — просто, поверь мне на слово.

И тут Леонидову стало жутко, стало страшно за того несчастного человека, стало не по себе…

— Стоило ли того?… — пробормотал тихо он.

Маленький В-дом стоял рядом… Вокруг него собралось много народу, люди волновались, оживленно говорили о чем-то, спорили. Они облепили В-будку какими-то бумагами и писали что-то на них. Леонидов хотел было спуститься в этот подвал, но Ангел уже пнул ногой старенькую дверь, и та пронзительно заскрипела. Люди у будки закричали, замахали руками и кинулись к ним.

— Членство!!! Вы за членством? Идите, пишитесь в списках! Здесь очередь на неделю вперед! Вы в третье тысячелетие? Идите, пишитесь!

Гвалт нарастал. Дверь отчаянно скрипела на старых несмазанных петлях, приглашая зайти в темноту подвала. А над головами их гордо висела вывеска… та самая – “Союз писателей 3 тысячелетия”. Обеспокоенные люди уже начали высовываться из окон ближайших домов, вороны, спрыгнув с веток, ходить прямо у них под ногами, угрожающе каркая. Вдруг из черного проема появился человек. Это был Тепанов. На нем сверкал новенький пиджачок из магазина знакомого нам Медильяне, горло его перехватывал новенький галстук, видимо, оттуда же, а в руках его был калькулятор.

— Что за шум? – недовольно воскликнул он, — что за безобразие?

Вороны посмотрели на него и присмирели.

— Членство… Членство… Членство…, — послышались голоса замерзших людей.

— Ах, господин Леонидов? – воскликнул он, не обращая внимания на остальных, — вы ко мне?

Узнав, что он хочет забрать свои книги, ничуть не удивился и даже обрадовался этому.

— Сейчас вам их вынесут, не волнуйтесь, — произнес он. – А ну-ка, тихо тут, — шикнул он на толпу собравшихся и отдал распоряжение какому-то маленькому человечку, который возник у него под ногами. Тот кинулся исполнять его приказ, а они остались стоять на улице.

— Вы не желаете к нам в 3 тысячелетие? — спросил он.

Леонидов был немногословен, и после увиденного только что в глазах Ангела, смотрел на этого человека с искренней жалостью. Даже с ужасом. Тот ничего не заметил и продолжил: — Ну, что же. Тысячелетие большое, еще успеете, всегда пожалуйста, всегда рады-с. Всего три тысячи рубчиков-с, пока расценки не поднимались.

Потом он посмотрел на толпу, — все, господа, я устал, — сказал он, — у меня обеденный перерыв. Мне нужно отдохнуть, я с самого утра торчу здесь, я семнадцать лет кручусь в этом… Я, в конце-концов, строю сейчас загородный дом… домик… домишко!!! – засмеялся он. — А вы знаете, как это нелегко, как непросто! Везде одно ворье! Стоит засмотреться, проглядеть – моментально надуют. Одно ворье… ворье-с…, — пропел он.

Он изящно поправил на себе новенький пиджачок и посмотрел на Леонидова. – Ну, что, господин Леонидов, рад был с вами работать, вы очень талантливый писатель, заходите к нам еще…

Из дома выскочили маленькие люди и начали выносить книги. Все они были очень низкого роста и были чем-то похожие друг на друга. Какой-то детский сад. И только лица их были сморщенными, глаза умудренные опытом долгой жизни, лукавыми, с порочными улыбками. Они ехидно посматривали на Леонидова и зло косились на Ангела, как будто могли его видеть. А может могли? Но кем тогда нужно быть??? – странная мысль промелькнула в его голове.

Коробки с книгами стояли на снегу, маленькие помощники суетились, Ангел подогнал такси, и человечки начали грузить. Как Ангел это сделал, было непонятно, – такси само подъехало, и двери открылись. Водитель молча вышел, открыл багажник и начал помогать. Леонидов хотел было пересчитать книги перед тем как расписаться за них.

— Пересчитай, пересчитай Леонидов, — поддержал его Ангел.

— Ну, что вы? – прочитал в его глазах такие намерения Тепанов. – Дома пересчитаете, дома. Все в порядке-с, все под ключ-с!

А Леонидову и самому хотелось уехать отсюда быстрее, он уже не мог видеть этого человека в его костюме, в этом липком темном уголке Москвы, под этой вывеской.

— До свидания, господин Леонидов, до встречи. Заходите еще.

— Заходите-с, заходите-с еще-с, — возник перед ним один из тех маленьких помощников, подмигнув ему, гнусно улыбаясь,  и голос этот показался ему удивительно знакомым. Ему бы еще кудрявые рыжие волосы и бакенбарды… и котелок на голову…

Он в последний раз оглянулся на эту улицу, посмотрел на трансформаторную будку, которая мнила себя целым домом, на человечка в новом пиджачке, который мнил себя издателем, на старинное здание, бывшее некогда церковью, на притихшую толпу людей. Потом они сели в машину и уехали. Дом тот действительно был когда-то Храмом, только давно уже не было на нем крестов…

Вернувшись, они с Ангелом пересчитали книги в новых коробках. Там не хватало ровно тридцати штук. И тогда он словно увидел, как уважаемый поэт и издатель, владелец газет и журналов, учредитель Союза писателей третьего тысячелетия в своем темном подвале раскрывал эти коробки и украдкой своими тонкими пальцами музыканта по одной их оттуда таскал. И ему стало невероятно жалко этого человека в имени которого чего-то не хватало…

— 25 —

Телефонный звонок пронзил тишину комнаты Леонидова. Звонок был неожиданным, звонить ему было некому. Он никого не ждал и уже не надеялся на чудеса, а потому равнодушно снял трубку. Петров уверенным жизнерадостным тоном поприветствовал его.

— Старик, собирайся! – громко произнес он, и голос его уверенно заполнил пространство маленького помещения.

– Завтра едем на кинофестиваль! Завтра состоится премьера моего фильма!

Он был очень рад за друга, — наконец, хоть у того что-то сдвинулось с места. Голос Петрова был жизнерадостным с победными нотками, и это настроение постепенно начало передаваться ему. Это был голос человека, на котором изящно сидел черный смокинг, черная бабочка забралась под воротничок, подчеркивая ослепительную белизну его рубашки и лица, которое светилось в свете прожекторов на сцене под огромным киноэкраном. Красная ковровая дорожка осталась позади, она почтительно проводила его друга сюда, на киношный Олимп, продолжая встречать гостей этого кинофестиваля.

— Обязательно костюм и галстук? — спросил уныло Леонидов, — он так и не успел полюбить этот наряд, да и полюбит ли когда-то?…

— Куда подъехать, в какое время?

— Старик, — последовательно отвечал на его вопросы Петров, — костюм вовсе не обязателен, здесь публика специфическая – ходят в том, что по душе. Главное, чтобы тебе было удобно, а подъезжать никуда не нужно, нас повезут на транспорте, организованно. Так что завтра сбор в таком-то месте в такой-то час. И передай приглашение Гале, – добавив, — уезжаем на два дня.

— Уезжаем? – удивился Леонидов.

— Да, уезжаем,… все, остальное потом,… завтра… завтра… До встречи, старик… Пока…

Леонидов повесил трубку и снова остался в тишине своей маленькой комнаты наедине с молчащим телефоном, потухшим компьютером и горами книг под потолком. Он был очень рад этому звонку, он не мог и не хотел больше оставаться здесь, и Петров с его поездкой оказался спасением.

Они долго ехали на автобусе. Какие-то люди битком заставили его техникой, коробками, прожекторами. Оказалось, что фестиваль будет проходить не в Москве, а совсем другом городе. И теперь они все дальше и дальше удалялись от столицы, широкие шоссе превращались в маленькие дороги,… потом в дорожки, города в городки, деревья на обочине становились выше, солнце ярче, и только высокое небо над головой… Куда они ехали? Леонидову было совершенно все равно. Главное ехать. Главное, куда-нибудь подальше. А там будет видно. Галя осталась дома, сославшись на усталость. И теперь они вдвоем могли спокойно  поговорить…

Петров был одет вовсе не во фрак и никакого намека на бабочку. Да и багажа у него не было, куда бы он смог спрятать свой костюм. Знакомый серый свитер и старенькие брюки. Это был Петров — просто Петров, каким он знал его всегда. Люди в автобусе, судя по их одежде, тоже не собирались на набережную Круазет. Люди как люди… Самые обыкновенные… Некоторых он узнавал – то были актеры и режиссеры из какой-то старой, давно забытой жизни…

— Да, старик, сожалею, – произнес Петров. Он уже знал эту историю, произошедшую с ним, и теперь говорил свое мнение.

— Дело даже не в договоре. Ты прав. Договор сегодня ничего не значит. Бумажка, фикция. Тебе нужно было сделать одну простую вещь, прежде чем везти свои деньги этому,… — и он промолчал, – этому…, — он подавился именем этого человека, так и не сумев произнести его.

— Когда ты мне рассказал обо всем, я поинтересовался, что же это за поэт такой и что он написал? — Петров посмотрел в окно, о чем-то задумался, продолжив:

– Тебе нужно было просто прочитать “стихи” этого поэта, и уже никакой договор был бы не нужен. Знаешь, я давно понял одну простую вещь, — продолжал задумчиво он, — бездарность страшнее всего. Страшнее, чем эти ребята-грузчики, умеющие делать на нас деньги. Это даже хуже, чем просто желание украсть или заработать на ком-то. Бездарь повинуется какому-то особому, ему одному понятному принципу, инстинкту, получая от этого удовольствие. Ты талант, ты творец? Гений? Таких как ты, много, а я один. Пиши свои нетленки, снимай картины, а я просто приду и кину тебя. Закатаю в такое …, потом будешь долго выбираться и отрабатывать долги… Ну, кто ты такой? Никто. Вас тысячи, миллионы, а я один.

— Ты уверен, что он такой один? — спросил Леонидов.

— Ну, конечно, не уверен, — засмеялся Петров, — но надеюсь, что этих, убогих, не больше, чем просто людей, коммерсантов, так, не со зла, собирающих бабло… Зависть что ли какая-то?… Зависть особого рода. Удовольствие. От собственного бессилия — угробить чье-то стоящее дело. Духовная импотенция… Тебе просто нужно было прочитать эти, так называемые, стихи и ты сразу бы понял все … Ладно, проехали, — закончил он, посмотрев в окно, — не расстраивайся, мы сильнее этих…  Ты пишешь замечательные книги – а это главное!… Посмотри, красота вокруг какая! – внезапно воскликнул он.

Они ехали уже несколько часов, пока их автобус не начал вязнуть в глубокой колее дороги. Или не дороги вовсе, а как говорится, “направлении”. И действительно, эта узенькая колея уже не напоминала дорогу, а лишь указывала путь, по которому они должны были продвигаться вперед. За окном произошли за это время невероятные изменения. Всего за несколько часов они словно попали в какую-то другую страну, другой мир. Куда-то исчезли сугробы, и теперь яркое солнце освещало своими лучами зеленые поля и деревья. Они оставили холодную московскую зиму далеко позади и въехали в чье-то лето. Как по волшебству. Всего за несколько часов…

На какой-то площадке их пересадили в машины с открытыми бортами и табличкой “ЛЮДИ”, а впереди, прокладывая направление трактор, весело урча мотором, выбрасывая клубы дыма, смело вел их за собой… А вокруг бесконечные поля колосящейся пшеницы, маленькие речушки без переправ, которые они на своих вездеходах преодолевали с легкостью. С легкостью и каким-то щемящим восторгом людей, изголодавшихся по этому высокому небу, солнцу и запаху скошенной травы. “ЛЮДИ” — было написано на окошке машины, и как-то необычно и приятно было почувствовать себя Человеком… Человеком в этом теплом лете.

Леонидов долго смотрел по сторонам, и какое-то непреодолимое чувство охватило его. Как захотелось улечься на этом огромном лугу, утонуть в его зеленой траве, закутаться, натянуть на себя облачко, которое проплывало над ними, и потом широко открытыми глазами смотреть туда, наверх, где высокое небо и яркое солнце. Слушать стрекот кузнечиков, жужжание пчел на цветках. Вдыхать аромат этого луга и леса. Не думать больше ни о чем. Просто чувствовать, ощущать все, что тебя окружает, и раствориться,… остаться навсегда… Здесь была какая-то настоящая земля, настоящие деревья, вода в речушках, где плавала рыба, настоящие облака плыли по небу, и настоящее, неизвестно откуда взявшееся лето, которое согревало и звало за собой в покрытые зеленью луга и леса. Он совсем забыл о том, куда они ехали. Просто тряслись в высоком кузове машины, кивая в такт головами каждому ухабу и кочке, женщины смеялись, визжа от восторга. Ну, где найдешь еще такое развлечение, никакие американско-русские горки, мчащиеся по своему предсказуемому железному рельсу, никакие аттракционы не доставят столько радости и пьянящего восторга, разбавленного ароматом скошенной травы. Гениальный тот инженер или чиновник, который не проводит в такие места дороги. В этом есть какой-то великий, глубоко продуманный смысл. Сюда не доедешь на джипе, не прорвешься на свирепом мустанге с мигалками и спецсигналами. Может быть, и проедешь, но обязательно увязнешь или просто испугаешься или не захочешь вовсе — стоит ли колеса свои топтать по такой грязи и бездорожью, по этой колее. Колее, которая называется Россией. Потому и деревья здесь настоящие, небо высокое и яркое солнце, которое не заметить нельзя… И лето…, жаркое-жаркое лето…

Вдалеке показался какой-то населенный пункт. Покосившаяся вывеска на дороге подсказала его название – “Дальнерусск”. Они въехали в этот городок, скорее даже поселок, и подкатили к зданию старенького клуба. Их уже встречали! Два мужичка заканчивали приколачивать длинную вывеску над входом. “Приветствуем участников кинофестиваля”, – красовалось на ней. Вывеска была прибита немного криво, но смотрелась очень хорошо и даже нарядно. А криво, потому что на ступеньках стояла здоровенная початая бутыль самогона, к которой эти двое, по-видимому, уже успели приложиться. Настоящего деревенского самогона, который не перепутаешь ни с чем. Бело-мутная водица в высокой бутылке с закрытой пробкой. И что больше всего удивляло – самая настоящая красная ковровая дорожка, извивающаяся по ступеням. Дорожка была старенькая, захоженная до дыр, она сверкала протертыми местами. Лет 50 назад по ней, наверное, поднимался местный “генеральный секретарь” (или кто там у них был), чтобы поздравить какую-нибудь доярку с выдающимся надоем. Это была самая настоящая дорожка, которая так нужна была сейчас, со своей историей и залысинами.

Люди начали выгружаться, прыгая через борта машины, потом выстроились, и двери клуба гостеприимно раскрылись. Их встречал глава местного клуба, провожая внутрь. Фестиваль начался!

Какой-то журналист, отряхнув свой фотоаппарат от дорожной пыли, начал фотографировать это шествие. Словом, все проходило очень хорошо. По-настоящему…

Немного времени для подготовки, и вот начался показ.

Работ было немного – два художественных фильма и несколько документальных лент. Фильм о театре, другой про художника, еще один про ученого. Зрителей в зале было немного. Два дня один за другим показывались эти картины, и все новые люди занимали места в зале. Здесь были в основном женщины. Женщины-доярки. Они сменяли друг друга в своем коровнике и приходили сюда на просмотр. И, конечно же, остальные места занимали сами участники фестиваля. Они смотрели свои работы и работы своих коллег, сами их оценивали и сами вручали призы. Здесь не было победителей. Здесь все картины заслуживали внимания и принимались с восторгом. Люди выходили на сцену, произносили речи, рассказывали, а журналист, которого они привезли сюда, все это снимал. Особенно удивляла реакция этих двоих мужиков с самогоном. Они не пропустили ни одного кинофильма, по-видимому, в этой летней деревне работали только женщины, а мужчины то ли руководили, то ли просто отдыхали. Они ведь приколотили вывеску и расстелили красную дорожку – и теперь отдыхали. Бутыль стояла рядом с ними, но за целый день ни один из них к ней не прикоснулся. И только восторженными трезвыми глазами смотрели на экран.

Леонидову понравился один художественный фильм. Очень понравился. Актеры этого кино явно не зашли на съемочную площадку на пару часов между съемками в рекламе и антерпризными концертами. Актеры знали свой текст, и, по-видимому, знакомы были с ролями, которые играли. И тексты ролей им вручили не за десять минут перед съемками. И, скорее всего, они даже репетировали свои роли. Правда, среди них не было детей или внуков, внучатых племянников знаменитостей. Зато сценарий к этому фильму писал не сварщик и даже не осветитель. И грузчику такое не по силам. Кто-то, памятуя свой опыт и умение, просто в удовольствие наваял замечательную пьесу, по которой и сняли этот фильм. И создавалось это кино не один день в маленькой комнатенке, экономя бюджет.

Это была настоящая работа! Он давно не видел такого замечательного фильма. Он был уверен, что подобное просто не снимают сегодня, а тут такое откровение с экрана. В перерыве подошел к режиссеру. Они познакомились, разговорились.

— Когда ваш фильм выйдет в прокат? — спросил он режиссера.

— Никогда, — ответил тот.

— Но, почему? – изумился он.

— У нас его не купит ни один кинотеатр, — весело ответил режиссер, — и, помолчав, добавил, — а кто мы такие? Ну, кто мы такие? – и засмеялся.

— И что, вы никому не покажете его? Этот фильм никто не увидит?

— Ну, почему же не увидит, — и он кивнул в сторону двух мужичков с самогоном и бригады доярок, отдыхавших от смены, — вот, смотрят же люди.

— А, другие люди, в Москве, в стране?

— Как вы не понимаете, — воскликнул режиссер, — этот фильм по нынешним временам “не формат”. Вы знакомы с таким понятием? Это психологическая драма. Ни одна киностудия не имеет в планах подобных проектов. На них просто не выделяют денег. Практически, все сделано на свои… и на деньги друзей, — добавил он и замолчал.

— А что же теперь снимают? – спросил Леонидов.

— А вы не знаете? – засмеялся режиссер, — вы с какой планеты?

— Экшен! – вырвалось у него.

— Конечно! Конечно Экшен! Блокбастер! Мыло!… Тарковский сегодня работал бы оператором, а Феллини осветителем…, и это в лучшем случае, и то, если бы очень повезло, если бы нашлось протеже…

— Неужели нет никакой надежды? – на прощанье спросил Леонидов.

— Есть надежда,… маленькая, но все же есть,… — ответил тот, и глаза его загорелись.

— Канны!… Если нас заметят Там. Если оценят в какой-нибудь номинации, тогда наши кинотеатры будут бегать за мной и умолять продать им копии, но… все это только после Канн. А без Канн мы никто.

Леонидов задумался. Может быть, ему тоже издавать свои книги где-нибудь Там. А Петров подтвердил эту мысль: — Старик, многие давно уже так сделали — раскрутились, а потом вернулись сюда, теперь они нарасхват.

— Но для этого придется уехать из страны, — подумал он. — Уехать как минимум на годы… И Леонидов вспомнил слова Петрова, – “Уезжать отсюда не хочу.  Это моя страна”…

Журналист к концу первого дня устал и попросился домой.

– Только своим ходом, — возразил ему руководитель фестиваля.

— Но, я уже сделал свою работу, уже отработал гонорар. Больше мне делать здесь нечего, — возмущался тот, — у меня масса работы, полно заказов. Всем нужны репортажи, пиар, а я тут с вами время теряю! Мой контракт выполнен, в конце концов!!!

Руководитель был старым администратором, он не хотел ссориться с журналистом – мало ли что, и сделал правильный ход. – А вы посидите в партере, вон с теми людьми, заодно возьмите у них интервью, — и он кивнул на наших двоих мужичков, – а я пока вызову для вас вертолет. Лично для вас, господин журналист.

Руководитель знал, что делает, он не в первый раз проводил такие фестивали, а журналист был молодым, горячим… и совсем неопытным…

Через несколько часов он нашел журналиста в компании тех двоих, и в возмущении спросил:

— Ну, что же вы, господин репортер? Я вызвал для вас вертолет, вас, понимаешь, ждали, а вы…

— А и не надо никакого вертолета, — еле связал журналист несколько слов, — у меня здесь еще очень много работы, — и он посмотрел на недопитую бутылку — уже вторую. – Нам еще много работать.

— Да-да, — подтвердили мужики, показывая на третью бутыль.

— Поработаем ишо… Ихмо… Меть… Ну его, этот вертолет… Отпускай его с Богом…

И вертолет отпустили. А был ли он, этот вертолет? Уже никто не вспомнит…

На второй день хозяева фестиваля устроили банкет в честь победителей. А поскольку победителями оказались все, всех и пригласили. И доярок, свободных от смены,  и, конечно же, двух наших мужичков. Все расселись за длинным столом, накрытым прямо на улице, во дворике клуба, и отмечали закрытие. Леонидов сидел за столом и смотрел на этих людей, актеров и доярок, на двух местных пьянчужек и на Петрова. И на мгновение показалось, что все так и должно быть. Все правильно, все получилось у этих людей. И какое-то смутное предчувствие защекотало, завибрировало в его душе, в его пустом желудке и в голове. Одни люди снимали кино, другие его смотрели. Чего же еще? При чем здесь столицы и слава, все это так далеко отсюда. Просто живут где-то самые обыкновенные люди, пусть даже в городке Дальнерусске и смотрят это кино.  Оно им нужно, оно им нравится. И он вспомнил глаза этих двух мужичков, которые тогда еще были трезвыми, вспомнил, как они смотрели, и доярок вспомнил. И теперь он понял, что ему нужно делать… Но, об этом потом…

И еще одно поразило его здесь, за этим накрытым столом. Теперь он смотрел не на людей, а на те нехитрые угощения, которыми их потчевали. Смотрел и вспоминал тот день, когда они с Галей весь день смотрели телевизор и, казалось, пересмотрели все возможные передачи. В одной из них рассказывали, из чего сделаны наши продукты. А здесь…

Мясо было сделано из… мяса, огурцы из огурцов, картошка была похожа на картошку, рыба на рыбу. Мясо было из молодых бычков, а не из кенгурятины, которую, оказывается, мы потребляем многие годы. А оно и понятно. Откуда же возьмется свинина или говядина в наших широтах? Кенгуру уже давно заполонили прилавки магазинов. Как-то однажды кенгуру, вспомнив, что их историческая родина Россия, отправились в далекое путешествие. Они оставили свою Австралию и, видимо, вплавь, через океан, пустынями, горами, тайными тропами пробирались сюда, к нам. Так достигли цели своего путешествия и теперь снабжали своим мясом наши магазины. А здесь на этом столе почему-то лежал настоящий жареный поросенок. Настоящие цыплята, не нашпигованные антибиотиками, а просто цыплята… Видимо, по той дороге-недороге антибиотики просто не могли доставить сюда или почему-то забыли это сделать. И цыплята были самыми обыкновенными. На столе лежал картофель! Несмотря на то, что уже давно национальным продуктом в нашей стране стали бананы! К весне только за сумасшедшие деньги можно купить остатки гнилой картошки, а бананы пожалуйте — за сущие копейки. И, действительно, откуда здесь взяться картофелю, в нашей северной стране, когда повсюду, даже в городах, растут только пальмы, и с них свисают эти самые бананы. Улицы, площади и скверы покрыты пальмовыми плантациями. Только ленивый не подойдет и не сорвет эти плоды. Зимой удивительные пальмы, невзирая на холод и снег, дают прекрасный урожай, а картошка… Ее просто не должно быть в этих широтах, поэтому бананы и есть самый распространенный национальный продукт. А тут на столе картофель! Настоящий! Пахнущий картошкой и из нее же сделанный – чудеса!…

Он ел эту настоящую еду и вспомнил про Галю, — жалко ее нет рядом… Хотя у нее сейчас, наверное, начинается сериал…

Ел настоящую еду, пил настоящий самогон, сидел рядом с настоящими актерами и режиссерами, доярками и их двумя пьянчужками-мужичками и чувствовал себя как-то необычно, по-настоящему. И дело его было стоящим, в которое снова верил, потому что знал, что его книги нужны людям. А это стало сейчас для него главнее всего.

С таким настроением и покинул этот замечательный фестиваль. Ему вручили бутыль самогона, впрочем, как и всем остальным. Правда, взамен попросили оставить им журналиста. Уж очень он им понравился. Журналиста не отдали, погрузили его аккуратно в коробку от большого фонаря и особенно берегли его фотоаппарат — завтра вся страна узнает об этом удивительном кинофестивале, который прошел с успехом в Городе Дальнерусске. В городе, где настоящие доярки и молоко, самогон, настоящая красная ковровая дорожка и где показывали самое настоящее современное кино… И еще сохранилось жаркое-жаркое лето…

Дорога вела назад, она становилась все шире, города больше, небо улетело на свою призрачную высоту, солнце спряталось. Все ближе и ближе к столице. Вот уже появились первые пальмы, с которых свисали любимые плоды, первые кенгуру перебегали дорогу. Наконец, въехали в город. И снова пальмы и повсюду эти красивые животные.

Вот Плющиха, где давно вырубили те самые три тополя и где теперь тоже растут три банановых дерева. А под пальмами этими сидят кенгуру и ждут – когда же их съедят… И снова зима…

 Часть 3

— 26 –

Клейзмер подошел к окну и пристально посмотрел вдаль. Ледяной город сверкал в лучах зимнего солнца, отражаясь холодным блеском. Были видны дымящиеся металлические трубы завода, натянутые струны стальных рельсов трамвая, нити проводов на столбах. Мир, опутанный металлической паутиной. Металлический хаос. Бетонные стены домов заасфальтированного города, заасфальтированного мира выбирались из сугробов грязного снега, скрывая людей, находящихся там, их замерзшие жизни, их судьбы… Он посмотрел немного в сторону, где мерцали золотые купола, повел глазами вверх и увидел прозрачное голубое небо. Оно нависало над городом, пропуская лучи яркого солнца, которое уже не в силах было согреть никого. Была зима. Холодная зима…

Этот высокий бородатый человек стоял и пристально смотрел в окно. Потом раскрыл его, и ледяной ветер ворвался в его жилище. Он не замечал холода, лишь чувствовал свежесть его дыхания. Он умывался этим ветром, а сердце бешено колотилось, согревая. Губы его шевелились, бормоча какие-то бессвязные слова, фразы, в голове зрел вопрос, на который он должен был дать ответ.

— Как уживаются этот бетон и пластик рядом с деревьями и людьми, небом над головой? – он снова посмотрел вниз.

– Два мира. Один под ногами, который создал человек, и теперь топтал его своими ногами, мир который вполне устраивал его. Но стоит посмотреть наверх, открывается совсем другой мир. Так в котором из них мы живем??? Интересно, если убрать все искусственное и оставить лишь настоящее, что сохранится? Цивилизация уже ни раз проходила через это чистилище… Очищение. Остались после этого только пирамиды, созданные его руками, но сделанные из натурального камня. А все атрибуты их высокотехнологичной жизни стерты с лица земли. Остались каменные идолы и амфоры. Сохранились развалины. Что настоящее, а что наносное? Что должно остаться, а что исчезнуть навсегда?

Он продолжал всматриваться вдаль, временами поднимая глаза к небу, а губы бормотали эти бессмысленные, безумные слова.

— Все их технологии, изобретения… Где они? Только скелеты тех несчастных и величественные пирамиды над ними и больше ничего. А человек? Что в нем временное, а что постоянное, вечное?…

Просто нужно им это как-то объяснить. В этом нет ничего сложного. Есть величины непостоянные, переменные, а есть незыблемые – КОНСТАНТЫ! Как это объяснить? Но, существует же неизбежность. Все равно это должно произойти. В конце концов, мир явился из точки. Это не взрыв. Только невежества могут пугать такими понятиями. Взрывы устраивают люди, а не Боги. Мир родился из точки и должен вернуться туда. Неминуемо вернуться…, пройти через нее… Точка — это всего лишь мгновение. Короткая пауза, переход, а за ней… Нужно пережить это, чтобы идти дальше. Нельзя вечно топтаться на месте. Геометрия проста. И тогда произойдет обновление, истинное откровение. Бояться не нужно. Остается только отбросить все ненужное, бессмысленное, переодеться и сделать этот шаг, дождаться его и понять… В этом выход… Но, как это объяснить ИМ? Смогут ли? Захотят ли? Поймут???

Он подошел к столу, заваленному кипой бумаг, которые, словно живые, шевелились на холодном ветру. Перелистал эти замерзшие страницы.

– Не то… Все не то… Слишком много времени нужно, чтобы объяснить это. Жизни не хватит. Нужен другой путь.

Он продолжал перебирать листы бумаг, исчерченные, испещренные мелким подчерком.

– Все не то! Это не их язык! Но, должен же быть какой-то выход…

Он нервно отшвырнул в сторону эту кипу бумаг, где были надписи, математические иероглифы, понятные лишь ему одному. Те, соскользнув со стола, полетели вниз. Они белыми птицами распластались по полу, разметав свои крылья. Они занимали теперь все это маленькое пространство. Формулы, мысли и цифры, написанные и доказанные, больше они были не нужны ему. Он их понял, постиг, он доказал ЭТО, и теперь они его не интересовали. Отработанный материал… Встав со своего шаткого стула, он прошелся по белому полу, исчерченному иероглифами формул. Топча их ногами, он нервно ходил, бился в этих четырех стенах, а там, совсем близко, открывался другой мир, который он придумал…, увидел и доказал… Его мир… Просто нужно найти язык, перевод… Нужно понять, как объяснить им ЭТО…

Внезапно взгляд упал на предмет, который всецело завладел его вниманием. Он кинулся в угол и достал оттуда старенький, пыльный футляр со скрипкой. Схватив его, вынул оттуда инструмент. Что-то подсказывало, что он нашел то, чего ему так не хватало. Истина находилась рядом, она была в каждом предмете, каждом порыве ветра за окном, в каждом дыхании и мысли, и в этой скрипке тоже. Кинулся к окну, закрыв его, обнял скрипку, согревая ее обеими руками, потом достал смычек и заиграл…

— Есть алгоритм, который понимают немногие, но есть язык, который должны знать все. Есть истина, которую не объяснишь словами или цифрами, но музыкой, нотами, сокровенным движением души. Этот язык доступен многим. Он понятен всем, потому что душа дана каждому. Она теряется, пропадает, бьется между сознанием, разумом и привычным, постылым телом. Она думает и говорит на своем языке. Но если она ведет тебя по жизни, желания твои уже совсем другие, нежели те, которые заложены инстинктами и телесными просьбами, вожделениями. Она свободна от них. Просто нужно услышать ее и найти к ней путь, отказаться или пожертвовать чем-то. И тогда она завибрирует, заиграет, как струна. Откроет перед тобой сокровенные знания и ответит на те вопросы, которые совсем недавно ты даже не задавал себе! И жизнь изменится, засверкает, и не вялое похотливое тело будет тащить тебя вслед за собой, а вести, звать, настаивать и торопить. И сотворять это будет твоя удивительная душа…

Он играл, и странная, удивительная музыка исходила из этого инструмента. Это были не ноты и не музыкальные фразы, бесстрастно заученные равнодушным непонятливым подростком. Не бессмысленный набор звуков, не чья-то музыкальная фантазия, хотя кто-то ее когда-то написал. Она была узнаваема, но так, как сейчас, в этой холодной пустой комнате, звучала впервые. Она говорила, и он говорил вместе с ней…

Долгий тяжелый труд, опыт мучений, творческих побед и поражений, и снова побед. И когда цифры кончились, исчерпали себя, исписались,  явилась та простая и удивительная истина, и все эти формулы были теперь не нужны. Просто явилась идея, настоящая, не придуманная, не требующая доказательств, и она засверкала невероятным звучанием в его душе и звуках волшебной мелодии. Он доиграет ее до конца, но останется ли она навсегда или исчезнет, как все остальное,… прочее,… временное и бессмысленное… Останется! Конечно, останется и будет звучать. И станет такой же вечной, как и его душа и всех остальных в этом мире, в целой вселенной. Они не могут не услышать ее. Они должны понять! И никакие формулы больше не нужны! Точка! Переход! А за ней новый мир и новая жизнь! Вечная…

За стеной заплакал ребенок. Он громко кричал, он был потревожен непривычными незнакомыми звуками мелодии. Он не слышал еще такого, и поэтому ему было не по себе. Просто ему никогда никто не давал слушать этой музыки и другой тоже, и потому он плакал.

— Клейзмер! Прекрати сейчас же! – раздалось из-за стены.

Он не слышал и продолжал играть, словно в каком-то экстазе, а звуки неслись далеко за пределы этой закрытой комнаты, замкнутого кубика бетонной клетки. Уже с другой стороны стена начала сотрясаться раздраженным грохотом.

— Клейзмер! Прекрати хулиганить! Сейчас же перестань!!! Сумасшедший! Идиот!!! Блаженный!!!

Стены начали дрожать и изгибаться под стуками крепких кулаков, они упруго вибрировали от ударов, словно были не из прочного бетона, а из резины или гибкого пластика. Коробка его комнаты превратилась в резиновую грушу, которую теперь нещадно колотили руками, топтали, били со всех сторон. Сверху, … снизу… Потолок стал мягким и проваливался глубокими впадинами, пол ходил ходуном, а он, не замечая, продолжал играть…

Потом закончил и словно прозрел:

— Вот, чего ему так не хватало!!!… Этот язык доступен каждому!!!

А из-за бетонных стен все продолжали раздаваться крики людей. Десятков людей, тысяч людей.

— Ты замолчишь или нет???

— Перестань сейчас же!

— Сумасшедший!

— Безумец!

— Блаженный!

Наконец он услышал их. Изумленно огляделся по сторонам. Отставил со своего плеча скрипку. Задумался… Потом улыбнулся…

— Поймут, просто нужно немного времени… Совсем немного… Времени и сил… А они еще остались…

— 27 –

Он вернулся из поездки, и Галя теперь не узнавала его. А он и сам не узнавал себя. Что-то сломалось, нет, скорее, открылось второе дыхание, и после всего увиденного он хотел работать, хотел идти к своему читателю, готов был, наконец, перейти эту чертову улицу, которая разделяла их все это время. Он стал совсем другим. Словно отобрал крылья у своего Ангела и готов был сам с их помощью совершить полет на неизведанную высоту. У Петрова  получилось – теперь была его очередь.  Как это сделать, он пока не знал, но очень хотел этого и верил в успех. Теперь он “завелся” и остановить его было уже невозможно. Он снова писал, как когда-то. Теперь ничего не мешало. Писал с удовольствием, яростно отдаваясь удивительному чувству свободы. Те чертовы деньги закончились, он был совершенно “голым”, неприкрытым перед этой жизнью с ее тяготами, но не обремененный ничем. И снова подходил к своему столу и писал, подготавливая себя к чему-то еще…

Галя смотрела на него изумленными глазами и не понимала.

— Мы проиграли, — сказала как-то она. – Больше надеяться не на что… Остается ждать этой чертовой премьеры… Что будем делать, Леонидов?

— Наоборот, — весело воскликнул он,

— Что? — не поняла она.

— Теперь самое время начинать.

— Я не понимаю тебя, — ответила она, посмотрев на него с надеждой, но он больше не сказал ни слова, — я больше так не могу,… я устала, — произнесла она. – Ты не хочешь позвонить тому издателю? — неожиданно спросила она его. Он как-то странно на нее посмотрел, но ничего не ответил.

А он все вспоминал ту поездку, дорогу и колею, машину с табличкой “ЛЮДИ”, вспоминал глаза людей, которые смотрели на экран, поля колосящейся пшеницы, высокое небо и удивительное лето. Вспоминал, но объяснить ей этого не мог, и потому молчал.

Она устало посмотрела на него и поняла, что сказать ему больше нечего.

— Все пишешь? – задала, наконец, вопрос, который он давно не слышал от нее. — Ну-ну, — подвела она черту и вышла из комнаты. Она не знала, что они будут делать завтра, на что будут жить, как будут жить… Просто, очень устала, а он ничего и не хотел объяснять.

У него теперь появилось огромное желание и силы этого второго дыхания, а, значит, он сможет все…

В карманах оставалось немного мелочи. Удивительное чувство свободы, — посмеялся он над собой. Пока не найдется какой-то выход, просто нужно занять у кого-нибудь немного денег, а там будет видно. Что может быть проще?

Он набрал номер Петрова. Конечно же, Петрова, который в этой жизни был всегда рядом.

— А, привет! – обрадовался тот.

— Привет, режиссер! – поздоровался он. – Как дела, где будешь показывать свой фильм дальше?

Петров задумался, помолчал немного, потом произнес:

— А, знаешь, вчера был на приеме у Алки… Ну, Аллы… Аллочки…

— Неужели сама пригласила? – удивился Леонидов.

— Ну, ты понимаешь! Сама! Именно сама! Прочитала статью о нашем фестивале и разыскала меня. Она коллекционирует всех знаменитостей, весь, так сказать, бомонд.

— Поздравляю! – порадовался Леонидов, — теперь и ты бомонд!

— Да, уж! – проворчал Петров, — ты знаешь, сколько я потратил на костюм для этой чертовой тусовки? Больше, чем на свой фильм… Вот так! А иначе нельзя, иначе ты не в фокусе.

— А зачем, вообще, пошел туда? – засмеялся Леонидов.

— Ну, как зачем?… Затем… Там собираются все. Там решаются вопросы… Вот так… Пора выводить свой фильм в СВЕТ… Ну, сам понимаешь…

— Ну и как, нашел контакты? – спросил Леонидов.

Петров что-то говорил ему, невнятно рассказывал о каких-то людях, светских львах, об их пантерах и кошках, о родственниках и внучатых племянниках, потом у него сорвалось:

— Да пошли они все!… Ничего, прорвемся! Все будет нормально. Главное фильм, а он готов – дело за малым. Буду ходить по киностудиям и каналам, буду проталкивать… Только, зря покупал эту тряпку. Ты знаешь, сколько стоит один такой костюм от какого-то… Медильяне? – возмущенно воскликнул он и назвал его стоимость.

— Теперь висит в шкафу. Занимает целую вешалку, целый шкаф. Видите ли, рядом с ним никто висеть не должен. Один он такой…, — и Петров выругался. И тут Леонидов вспомнил о таком же костюме-негодяе-нарциссе, который уже почти год занимал место в его шкафу. Он выкинул оттуда все его любимые куртки и теперь одиноко пылился на вешалке.

Они поговорили еще какое-то время, и он повесил трубку – язык не повернулся спросить у друга взаймы. Да и не было у него сейчас этих денег…

Потом набрал номер еще одного старого друга. Еще одного друга, с которым часто общался в те времена, когда занимался бизнесом. Как хорошо иметь много друзей, — подумал он.

— Привет, старик, как дела, как бизнес? – с радостью отозвался тот. Он не коверкал слова “бизнес” и с уважением относился к этому понятию. Наверное, поэтому имел в свои годы довольно приличное состояние, виллу на Кипре, шикарную машину и такую же молодую жену… уже третью.

Они поговорили немного, вспоминая молодые годы, старые давние времена. Они вместе прошли через бедность, голодное студенчество, когда денег хватало лишь на чашечку кофе и пачку сигарет.

— Извини, старик, нет! – четко произнес тот в ответ на его просьбу, узнав о его делах.

— И не проси, денег в долг я не даю, — подумав немного, добавил, — тем более, друзьям.

— Почему? – вырвалось у Леонидова. Он знал, что его просьба не обременительна для него, и поэтому был удивлен.

— Почему именно друзья попали в такую немилость? – засмеялся он. Но его старый друг серьезно продолжил:

— Потому что самое главное, что есть у людей, это дружба, — ответил тот.

— Мы меняем бизнес, продаем и покупаем дома, квартиры, яхты, меняем жен, любовниц… но, единственное, что остается на всю жизнь – это старые друзья. Это и есть самое ценное!

— И поэтому ты не даешь в долг друзьям? — не понял он.

— Совершенно верно, — ответил тот. – Деньги как ничто другое портят дружбу. Отравляют жизнь, любовь, даже отношение к нам наших детей. Ты никогда не задумывался, почему я, имея массу старых друзей и приятелей, всегда делал свое дело сам? Потому что не хотел портить отношения с близкими мне людьми. Такова жизнь, старик. Стоит мне дать тебе денег взаймы, мы вступим с тобой в особого рода отношения… А нам это нужно? Нам это совсем не нужно. Да будь они прокляты эти деньги, которые лишат меня друга. Да плевать я на них хотел!  Самое ничтожное, что есть на свете, – это деньги, и не стоит ими ломать нормальные отношения между нами. Так что, не проси. Я не хочу, чтобы ты зависел от меня. Не хочу косо на тебя смотреть, когда ты мне их не вернешь. Главное дружба! Мы же одна компания! Ближе нас по жизни никого и не осталось,… а ты говоришь деньги. Да, пропади они пропадом… Нет, старик, не проси. Я хочу сохранить то настоящее, что было между нами и есть. Это я тебе как настоящий друг говорю! Проси чего хочешь, последнюю рубашку сниму ради тебя, но денег не дам… Ну, ты понимаешь меня, — закончил он.

— Да-да, понимаю, — ответил Леонидов. Они дружески попрощались, и он повесил трубку. Он сидел за столом и смотрел куда-то вдаль не в силах сфокусировать свой взгляд и сосредоточиться. Думал, что сошел с ума. Он ничего НЕ ПОНЯЛ…

Потом вынул из кармана последнюю мелочь и, разложив ее на столе, пересчитал. Когда в последний раз он делал это? Сколько лет назад? Он не помнил… Сидел так, долго смотрел на эти монетки, потом на горы своих книг, подпиравших потолок, и снова на них. Сидел, почему-то улыбался, получая от этого странное удовольствие. Когда еще такое случится? Это нужно запомнить… Всегда, когда съезжаешь на санках с горы и попадаешь в самый низ, оборачиваешься и обязательно смотришь туда, откуда только что съехал, смотришь и ощущаешь точку низшего падения, и только потом, оттолкнувшись от нее, снова взбираешься на гору или ищешь следующую высоту…

Продолжение следует…


комментария 2

НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ

Ваш email адрес не публикуется. Обязательные поля помечены *

Копирайт

© 2011 - 2016 Журнал Клаузура | 18+
Любое копирование материалов только с письменного разрешения редакции

Регистрация

Зарегистрирован в Федеральной службе по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор).
Электронное периодическое издание "Клаузура". Регистрационный номер Эл ФС 77 — 46276 от 24.08.2011
Печатное издание журнал "Клаузура"
Регистрационный номер ПИ № ФС 77 — 46506 от 09.09.2011

Связь

Главный редактор - Дмитрий Плынов
e-mail: text@klauzura.ru
тел. (495) 726-25-04

Статистика

Яндекс.Метрика