Воскресенье, 13.06.2021
Журнал Клаузура

Михаил Кажаев. Рецензия: Томас Урбан «Набоков в Берлине»

Эта небольшая, 256 страничная книга, набранная крупным шрифтом, написана журналистом Томасом Урбаном. Сразу оговоримся – это не литературоведческие штудии а-ля Дональд Бартон Джонс, а потому книга не содержит поиска криптографических шифров в романе «Приглашение на казнь» основанных на смешении иконического представления/хроместезии и тому подобных исследований. Задачи, которые решает Урбан куда как скромнее, но оттого они не становятся менее значимыми и увлекательными. Да, книгу писал журналист, в силу специфики своей профессии поднаторевший в создании компактных и информативных заметок. Они лишены композиционной стройности и не складываются в единое целое, но если преодолеть литературный снобизм, который был так свойствен самому Владимиру Набокову, то от этих фрагментов можно получить некоторое удовольствие, а порой и найти что-то новое на вдоль и поперек исхоженной биографами территории.

Безусловно, многие из этих кусочков произвольно сложенной мозаики набокофил со стажем, конечно, уже видел. Например, Урбан зачем-то заново пересказывает обстоятельства жизни Набоковых в Санкт-Петербурге и переезд семьи из захваченной большевиками столицы в Крым. Понятно, что автор, таким образом, вводит неискушенного читателя в курс дела, однако до этого исчерпывающе подробно о жизни молодого Набокова в Петербурге уже написал Брайана Бойд, да и к заданной теме (напомним, «Набоков в Берлине») эти первые страницы жизни автора «Лолиты» имеют косвенное отношение. Хотя, стоит проявить выдержку и пробежать глазами набившие оскомину фрагменты, чтобы добраться до глав, где Урбан рассматривает берлинский период писателя. Тут открываются кое-какие интересные подробности. Они касаются как топографии германской столицы и тех мест, где жил неунывающий гений, так и царящей в городе атмосферы шпионажа, в котором принимали участие обе стороны расколовшейся после революции России – либерально ориентированные эмигранты и советские вербовщики и пропагандисты. Возможно, из-за такого обилия действующих лиц, фокус повествования то и дело сбивается, и помимо Набокова, перед читателем предстает целый паноптикум разнообразных персонажей, причем не только писателей и поэтов, но и известных политиков, предпринимателей, общественных деятелей и редакторов.

Впрочем, самое интересное в этой книге (напомним, «Набоков в Берлине») даже не то, что за разнообразием представленного материала порой теряется главный объект повествования, а то как повествователь, немец по происхождению, пытается отыскать у Набокова теплые чувства к представителям своей национальности. Поскольку найти эмпатию у Набокова в исследуемый период не получается, автор отсылает читателя в 70-е годы, когда признанный классик жил в Швейцарии и в свободное от создания новых произведений время, просматривал готовые гранки переводов и переизданий старых романов. Урбан утверждает, что к немецким изданиям своих книг, постаревший «олимпиец» проявлял особое внимание, но связывает это не с перфекционизмом, к которому всегда был склонен писатель, а с тем, что его отношение к немцам с годами изменилось в лучшую сторону. Что ж, пожалуй, не имеет смысла оспаривать мнение этого увлеченного творчеством Набокова журналиста. Стоит только добавить, что, несмотря на якобы появившуюся у писателя любовь к немцам, он так и не стал исключать из своего программного произведения «Дар», знаменитое описание пляжа в Грюневальде (глава 5), где в перед читателем, словно образцы, извлеченные из кунсткамеры, предстают отдыхающие, точнее выразительные части их тел: «серые, в наростах и вздутых жилах, старческие ноги», «глобусы грудей и тяжелые гузна», «рыхлые, в голубых подтеках, ляжки», «прыщавые лопатки кривоногих дев», а также «безнадежная, безбожная тупость довольных лиц» и все это,  образует – «апофеоз славного немецкого добродушия, которое … может в любую минуту обернуться бешеным улюлюканьем».

Михаил Кажаев


комментария 2

  1. Михаил Кажаев

    Уважаемый noname user!
    Утверждение, что Набоков через 20 лет после Второй мировой войны, изменил отношение к немцам в лучшую сторону, Урбан основывает на четырех аргументах: 1. Набоков с «энергией и тщательностью» проверял немецкие издания романов. 2. Критики «с необыкновенной остротой мысли и художественной чуткостью поняли и оценили» его книги 3. Вере выплатили небольшую денежную компенсацию за то, что в годы войны она как еврейка потеряла работу. 4. На старости лет писатель подумывал совершить ностальгическую поездку в Берлин.
    Итак, первый аргумент Урбана, как я указал в своей рецензии, несостоятелен, так как Набокову был свойственен перфекционизм во всем, что касалось печатного слова и если уж говорить об «энергии и тщательности», то эти эпитеты уместны скорее в отношении французских переводов, а не немецких. Например, переводчик на французский Жиль Шаин, работая над «Адой», пережил нервный срыв.
    Про немецких критиков. В книге Урбана указано, что источник этой цитаты Zimmer. Despot. Получается, что речь идет о книге известного набоковеда и переводчика Дитера Циммера «Despot in meiner Welt. Ein Gespräch mit Wladimir Nabokov», однако кому именно принадлежит цитата – Набокову или Циммеру – непонятно. В любом случае в ней названы критики, т. е интеллектуальная элита, а не бюргеры – оплот немецкой нации на которых нападает Набоков.
    Насчет компенсации. Примирила ли эта сумма Веру и Владимира с ужасами содеянного немцами Холокоста? Едва ли.
    Про поездку. В поздних интервью, будучи гражданином Швейцарии, Набоков много чего говорил (точнее писал), но как убедительно показал в своей скандальной статье «Сеанс с разоблачением» Николай Мельников, принимать слишком всерьез это не стоило. Скажем, постоянные реверансы по отношению к американской публике, были во многом продиктованы финансовыми соображениями. Логично предположить, что в отношении к немцам Набоков был также не совсем искренен и думал о деньгах.
    А теперь факты. Можно сколько угодно спорить, как много в герое «Дара» Годунове-Чердынцеве (а также Кончееве и Владимирове) от Набокова, но то, что этот роман один из самых автобиографичных в карьере писателя и то, что в нем содержатся убийственные выпады в адрес немцев – сомнению не подлежит. Впрочем, самым ярким свидетельством неприязни писателя к немецкому народу служит отнюдь не «Дар», а частное письмо к Уилсону, от 18 июля 1941 года. Здесь, задолго до мировой славы и вдали от софитов Набоков предельно четко формулирует свои взгляды: «Мое страстное желание, чтобы Россия, несмотря ни на что, разгромила или, еще лучше, стерла с лица земли Германию вместе с последним немцем, сравнимо с желанием поставить телегу впереди лошади, но лошадь до того омерзительна, что я не стал бы возражать».
    Не думаю, что через 20 лет взгляды Набокова на «омерзительную лошадь» изменились в лучшую сторону.

  2. Томас Урбан

    Вопрос к рецензенту: На каком месте в этой книге речь идет о «любви Набокова» к немцам? И имеет ли это смысль интерпретировать цитат из романа как личное мнение автора?

НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ

Ваш email адрес не публикуется. Обязательные поля помечены *

Копирайт

© 2011 - 2016 Журнал Клаузура | 18+
Любое копирование материалов только с письменного разрешения редакции

Регистрация

Зарегистрирован в РОСКОМНАДЗОР
Рег. № Эл ФС 77 — 46276 от 24.08.2011
Рег. № ПИ № ФС 77 — 46506 от 09.09.2011

Связь

Главный редактор - Дмитрий Плынов
e-mail: text@klauzura.ru
тел. (495) 726-25-04

Статистика

Яндекс.Метрика