Воскресенье, 13.06.2021
Журнал Клаузура

Н.В. Гоголь — антиаутсайдер

Ох, уж этот славный-славный дрозд, поющий по утрам, на розовой заре, на золотом солнце, он словно вышитый гладью, не верится, что такого может создать матушка-природа! Скорее всего, он создан самим Богом без участия природных сил, без этого материнского  пухового гнёздышка, без этого выщипывния мха, без вылупливания из яичек матричных, без первого птичьего вскрика.

Не иначе – это так. Истинно так!

Он был. Он пел. Его сладкоголосое фюить-фюить, его непередаваемая на земном языке трель звучала. И мы слышали её! И Гоголь в своем произведении в этой певчей «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» наверняка слышал песню лесного миргородского дрозда. Иначе, как можно выжить после такого диалога?

— Я нарочно старался узнать, — говорил судья, прихлебывая чай уже с простывшей чашки, — каким образом это делается, что они поют хорошо. У меня был славный дрозд, года два тому назад. Что ж? вдруг испортился совсем. Начал петь бог знает что. Чем далее, хуже, хуже, стал картавить, хрипеть, — хоть выбрось! А ведь самый вздор! это вот отчего делается: под горлышком делается бобон, меньше горошинки. Этот бобончик нужно только проколоть иголкою. Меня научил этому Захар Прокофьевич, и именно, если хотите, я вам расскажу, каким это было образом: приезжаю я к нему…

Н.В. Гоголь ««Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»

И как славно узнать, что бобончик можно устранить, фальшь испепелить. И жизнь начать сначала! Единственно, что нельзя сделать: помирить двух уважаемых людей между собой. Ах, как бы хотелось! Как бы мечталось. Но всему причина – охрипший дрозд! Его омертвелый голос, его полузвериный клюв, заострившийся от бессилья. И кто бы подсказал, как вернуть голос? Как?

О…если бы знать…

— К водке был подан балык, единственный! Да, не нашего балыка, которым, — при этом судья сделал языком и улыбнулся, причем нос понюхал свою всегдашнюю табакерку, — которым угощает наша бакалейная миргородская лавка. Селедки я не ел, потому что, как вы сами знаете, у меня от нее делается изжога под ложечкою. Но икры отведал; прекрасная икра! нечего сказать, отличная! Потом выпил я водки персиковой, настоянной на золототысячник. Была и шафранная; но шафранной, как вы сами знаете, я не употребляю. Оно, видите, очень хорошо: наперед, как говорят, раззадорить аппетит, а потом уже завершить… А! слыхом слыхать, видом видать… — вскричал вдруг судья, увидев входящего Ивана Ивановича.

Н.В. Гоголь ««Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»

А вот тут-то бы дрозд-то взял бы да запел, однако! Как я мечтаю о таком счастье! Чтобы голос его зазвучал, чтобы мы все замерли, чтобы дрожь по телу, мурашки по спине! Да не простые, не мелкие, не таракашки, как на картине в комнате, а прямо-таки килограммовые, лакированные, чтобы ласково так лапками перебирали, взбираясь по позвоночнику. И чтобы не жаль этого позвоночника, как флейта звучащего, дроби мои кости, кроши позвонки! Озвучь, озвучь себя до изнеможения! Тогда я в ноги тебе кинусь, руками обойму, восплачу!

Но, увы, дрозд охрип навеки, лишь глазами, что бусинками вертит, клюв открывает, а оттуда ни трель, ни сказ, ни былина, ни басня, а чушь какая-то про вурдалаков, волкодавов, татей, про нечисть какую-то. Тьфу-тьфу. И держать неохота и выбросить жалко. И зачем тебе, дрозд, мои образы «царя юродивого», «Шопена чьей глухотой слышу», «Баха, чьей слепотой вижу», мои же они! Только мои! Но мне не жалко, трезвонить не стану, ибо выросла. Могу тысячу ещё придумать таких открытий. Например, слышу, как тысяча глухих! И меня можно, как на металлолом по кусочку сдавать, можно Бога из меня выковыривать и тащить кипой на макулатуру. И отчего всего два лица у меня. Почему не три, не четыре? И не двести пятьдесят. А, дрозд? Осипший твой, испевшийся… как в его уста вложить, что нельзя более Ивану Ивановичу ссориться с Иваном Никифоровичем. Ай, давай-ка помирим их! По-Гоголевски с улыбкой, с шуткою, с лёгкой иронией! Того и гляди ты, дрозд, излечишься от бессловесности своей при тысяче слов, от безголосости при многоголосии!

О, многоголосие одного горла!

О, многоцветие одного цвета!

Ан нет, всё-таки Иван Иванович судье заявление принёс. Помилуй мя, читать дальше повесть эту. Читать и не расплакаться! А ведь судья и чаю подал уже вторую чашку и меда предложил и пряника!

— «Оный дворянин, Иван, Никифоров сын, Довгочхун, когда я пришел к нему с дружескими предложениями, назвал меня публично обидным и поносным для чести моей именем, а именно: гусаком, тогда как известно всему Миргородскому повету, что сим гнусным животным я никогда отнюдь не именовался и впредь именоваться не намерен…»

О, нет, нет, только не это! Зачем в суд? Зачем заявление? Буквы на нём длинные, обидные все. Слова пышут ядом, поклепом. А ведь я говорила: это было давно, тысяча лет тому назад! И совершенно случайно. И не нарочно. По глупости!

Все люди, даже самые умнейшие, благожелательнейшие, добрейшие, все совершают ошибки! У меня тоже крали: разъятость на свет крали, разъятость на тьму крали, дербанили так, что пух летел. Но ведь не в этом дело-то, а в том, чтобы научить человека, дабы неразумный он был тогда, и уж сильно прилюбилась строка моя, ажно прикипела к его мыслям. Оно ведь как бывает от избытка чувств, от любовного трепета, от влюблённости в слово.

А кто не грешен – бросьте камень!

***

Что до ссоры было с Иваном Ивановичем?

Что до ссоры было с Иваном Никифоровичем?

Словно пряником марципановым,

леденцом, шоколадом плиточным.

— Хочешь, в горсть бери, сколько надобно,

чай отхлёбывай по три чашки ты!

…Над Миргородом слаще ладана

воздух трелевый да фисташковый!

Бутоньерка ли, пиджак с лампасами

да бекеша из шерсти шитая,

смушки прямо с ягнёнка связаны,

с трёхнедельного между нитями.

Красота! Гляди, приходи, входи!

Сад вокруг растёт: груши, яблони.

И, казалось, жизнь, что пирог в груди,

сладко ягодный, как у барыни.

Не царапайте, не цепляйте вы.

Гусаком-рябком обзывать нельзя.

А меня за что? Волколаками,

А меня за что? Да удавками.

А меня за что? Вкруг груди – петля?

Так с петлёй иду, да иду, бреду

со свечой, с огнём, с фонарём  в руке!

То сорокою, крачкой, какаду,

то вороною, то совсем никем.

А на той петле не одна вешу,

здесь качается моя родина.

И берёзы все! И осины тут!

И ещё весь путь мною пройденный.

И не пройденный, и не хоженый.

И небес, и солнц много из свинца.

Посчитай с тех пор два моих лица,

что обтянуты тонкой кожею.

Отчего же два, а  не сорок пять

от ночных утех до дневных похвал?

Прохожу киоск: пишут, что сдавать

можно кучу книг, словно бы металл

и макулатур! Каждый день сдаю

я кусок себя, рву я в кровь слова.

Не забудь предлог с запятою «а».

Не забудь предать всю мою семью.

Что до ссоры той, что в Миргороде?

До Ивановича, до Никифоровича?

Интересней мне да у Гоголя

и поплакать мне и повыкричаться!

Да какой-такой из меня вахлак?

Да какой-такой из меня дурак?

Стоеросовый, барбарисовый?

И откуда вздор, и такая чушь?

Видно, мозг совсем поубавился.

Не брала твоих деревянных груш,

ни молитв не чла, ни акафиста.

Исцеление! О, причисти мя!

Избавление от семи грехов.

На Полтаве суд у Ивановича,

под Полтавою у врага его.

Скучно, скучно жить во Миргороде!

Стар Иванович.

Стар Никифорович.

Дождь, как из ведра, да на голое,

словно поле весь нынче выльется!

Ой, не ссорьтесь…

ой, не могу…

Но если поссорились, так не ходите по судам, не просите защиты у людей: люди бы и рады помочь да не знают как. Вещают. Улещают.

А есть такие, кто, наоборот, огонь раздувают. А и без того косточки все сгорели, пеплы одни витают. И у меня нет больше ни одного города не сгоревшего, улицы, площади. Вся грудь не в медалях, а в пеплах! Но читаю далее: свинья украла просьбу. Вот ведь что! Сжевала она бумагу сию. И не поперхнулась! Глаза у свинки круглые, безресничные, тело у неё дебелое.

Мой сосед тоже свинью держит на участке. Но не на своём, а на соседском. Этот участок пока простаивает, ибо находится у леса, а я рядом взяла да сарайчик сколотила из досок. И неплохой вышел сарай, можно летом там отдыхать, а дома сдавать в найм дачникам. И озеро можно даже самой нарисовать на холсте, и лодку, и рыбаков. И даже дрозда Гоголевского! Но не простого, а сказочного. И в клюв его целовать, и тело его гладить, пух перебирать. Ай, голосистый он! Ай, сладкоголосый! Заслушаешься!

Песня его золотая…

«Одно средство оставалось: примирить двух приятелей. Но как приступить к этому, когда все покушения были до того неуспешны? Однако ж еще решились попытаться; но Иван Иванович напрямик объявил, что не хочет, и даже весьма рассердился. Иван Никифорович вместо ответа оборотился спиною назад и хоть бы слово сказал…»

Вот и я,  как только эту песнь услышала – обомлела!

Про меня она!

Как речка текучая, где вода прозрачная, с кислинкой, как яблоко мочёное. И это гоголевское – оборотился! Вот был человек – лицом как солнце светил, рядом стоял, улыбку видно. И тут вдруг – спиной. Вижу, вижу его сутулые плечи, его выпирающие лопатки, его жирные складки на талии, на бедрах, его неприступную, что крепость осанку. И на кривой козе не подъедешь! И просто так не заспешишь навстречу, вздымая руки. И говоря нежные, как сдобные булки с маком и корицей, слова, как варенье они, как халва сахарная.

Как бренно всё. Как не вечно…что одно лишь остаётся сказать…

***

Хорошо ли тебе, моя подруга бывшая?

Не помню, из-за чего рассорились, как Иван Иванович.

Иногда проверяю я: дышишь ли, дышишь ли,

иногда захожу на страничку твою, как стеклянная.

Захожу, читаю я, коль упорная.

Хоть и в списке твоём – черная.

Ты войной ко мне: камень в пазухе,

да не ты меня схватишь за руки.

Ну, зачем тебе мои образы:

батя, матушка, сёстры с братьями?

Да ещё восход в  перьях розовый,

да ещё закат мой агатовый?

Пишешь, пишешь ты, словно бес в ребро

своей мордою тебе тычется.

И глядит хитро, и дылдит востро,

и твоё он жжёт, что костры, нутро.

Ты забудь меня –  не обидчица,

не твоих речей –

злоязычница!

Я же – есмь добро. Для тебя – добро!

Никогда свой крик в твой не вставлю гроб.

И с чего ты вдруг этот грех взяла?

И  с чего ты вдруг да удумала?

Хоть сто лет живи, а хоть двести два.

Будь хоть старою, будь хоть юною.

Будь хоть толстою, будь хоть нимфою.

Будь хоть лысою, хоть коса до пят.

Как Иван Иванович да с Никифоровичем

мы поссорились, и чего с нас взять?

Как Онегин да с другом Ленским вдруг,

и Дубровский как с Троекуровым.

И дуэль твоя – это сотни мук,

так бывает лишь с дурами!

Позабыла я – сколько лет прошло,

ем спокойно, сплю, не сужу тебя.

Если делаю, то я не во зло,

если делаю, то во благо я.

А твой бес в ребро, тебе бес в ребро!

Белый, маленький жмётся комышком.

В этом мире всё, мне поверь, старо,

Одного боюсь: не утонешь ли

в этой ране ты золотой своей?

Дать зелёнку? Мазь? Иль иной нужды?

За войну твою стали мы дружней,

так за дружбу мы не сдружились бы!

Как ещё призвать: позабыть меня?

Показать ли путь в град-Кукуево?

…Не могу! Прости! Так хочу обнять,

так тоскую я!

И зачем, вообще, повторять сюжет – хоть он идеален? Зачем, отчего не примирить их? Вот взять и подтащить друг к другу: прислонить их! Пусть повинятся, да вновь подружатся! Как бы устроить так? Как бы постараться?

Но ни тот, ни другой даже на ассамблею не пришли, ибо где первый, там второй не кажет носу. Где второй, так первый не является. Так вовсе между ними пропасть образовалась, С каждым годом всё больше и больше, глубже и глубже. И поносят они друг друга чёрными словами, что сажей мажут, что углем.

И такие краски жирные, лоснятся чернотой, переливаются в иссини-черное, ажно глаза ломит. А отчего бы не помириться-то, ведь такие хорошие оба! И самое главное – одинаковые, как братья. Как двойники, как от одного семени взошли, одного гнезда птенцы, одного поля ягоды. Они равнозначны! Равнополюсны!

Как икра с икрой белужьи. Как молекулы к молекуле. Как звезда к звезде. И чудные оба! Пухлые ручки. Лампасы. Пиджаки. И в городе одном живут! В Миргороде. Город-то какой – площадь, а ней лужа знатная! Лужа луж! Что озеро! С утятами, с гусятами.

Лишь один дрозд картину портит, что голоса лишился. Вот, поди же ты, помирились бы оба Ивана, так и дрозд бы запел, затрелил, и люди бы стояли, слушали бы, плакали!

Неужели Гоголю дрозда не жаль?

— Птичку не жалко?

Как в том анекдоте.

Вот уж плачу, плачу я слезами миргородскими, слезами московскими, слезами нижегородскими, а толку мало. С места не двигается камень. И слёзы мои ему шкуру каменную прожигают, следы оставляют. Как вода камень точит, так и  слеза его точит тоже. И жаль, что жизни моей мало отесать камень этот! И твоей тоже мало. И жизни Иванов не хватит, чтобы помирить враждующих.

Что это? Обида?

Но такая пустячная!

Если вражда, то уж больно мелкая, на сантиметр не более. А из неё целая книга вышла, выросла. И до сих пор растёт. Увеличивается. И пробовали оба помириться, пробовали! Но то один не в духе, то другой не расположен. То ещё какая оказия. Вот вроде бы уже нашлись слова примирения. Каждое с аршин. А надо мелкое бы такое, круглое слово найти, такое, как – милый друг, милый враг, чудный, прелестный.

Али таблетку какую дать проглотить?

Чтобы воспрянули, руки пожали, обнялись!

И хочется продолжения! Хеппи энда. Слово большой радости хочется.

А дрозд издох через пару лет.

Сам собой.

Видно, время пришло…

Светлана Леонтьева


НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ

Ваш email адрес не публикуется. Обязательные поля помечены *

Копирайт

© 2011 - 2016 Журнал Клаузура | 18+
Любое копирование материалов только с письменного разрешения редакции

Регистрация

Зарегистрирован в РОСКОМНАДЗОР
Рег. № Эл ФС 77 — 46276 от 24.08.2011
Рег. № ПИ № ФС 77 — 46506 от 09.09.2011

Связь

Главный редактор - Дмитрий Плынов
e-mail: text@klauzura.ru
тел. (495) 726-25-04

Статистика

Яндекс.Метрика