Пароход плывёт, ткётся стих…

Есть обаяние, скорее очарование: чары звукописи велики! – в старинных словах, вышедших из употребления, когда-то игравших свои роли.

Развернётся «Пироскаф» Баратынского:

Дикою, грозною ласкою полны,
Бьют в наш корабль средиземные волны.
Вот над кормою стал капитан:
Визгнул свисток его. Братствуя с паром,
Ветру наш парус раздался недаром:
Пенясь, глубоко вздохнул океан!

Отчётливо ощущается эта грозная ласка, и, вольтовы дуги ассоциаций нагреваются сильно, будто античность мерцает прекрасными картинами своими, спины дельфинов, словно обнажившиеся корни вод, отливают чернотою.

Мощно звучат старинные стяжки слов: не правда, что язык классиков не устаревает! устаревает, конечно, но и в этой формуле своеобразного ветшание есть своё обаяние: Братсвуя с паром – словно открывает современности забытые ходы.

Или коды.

Мчимся. Колеса могучей машины
Роют волнистое лоно пучины.
Парус надулся. Берег исчез.
Наедине мы с морскими волнами;
Только-что чайка вьется за нами
Белая, рея меж вод и небес.

Густая, чистая и возвышенная речь, и точно работает поворотным рычагом запятая, как в последней строке строфы, подчёркивая движение чайки, или – переключая внимание на неё, стремительную.

Движение замечательно ведёт стихотворение: разноплановое движение: волн, парохода-пироскафа, чайки.

Сложно строит метафорику поэт, разворачивает постепенно, наполняя строки, и лодка рыбачья, покачивающаяся вдали, чем-то напоминает зыбкость самой жизни: которой Баратынскому было отпущено так мало:

Только, вдали, океана жилица,
Чайке подобно вод его птица,
Парус развив, как большое крыло,
С бурной стихией в томительном споре,
Лодка рыбачья качается в море:
С брегом набрежное скрылось, ушло!

В метафору превращается строфа, придавая стихотворению большую объёмность.

Раскрывается цветок души поэта: каждое подлинное стихотворение, в сущности, есть исследование собственной души:

Много земель я оставил за мною;
Вынес я много смятенной душою
Радостей ложных, истинных зол;
Много мятежных решил я вопросов,
Прежде чем руки марсельских матросов
Подняли якорь, надежды символ!

Радости ложные у него: истинно только зло: Баратынский, уязвлённый скорбями мира, видел так, увы.

Но он же – дал совершенное, лишённое страха и полное возвышенности, толкование смерти – в одноимённом стихотворение.

С детства влекла меня сердца тревога
В область свободную влажного бога;
Жадные длани я к ней простирал.
Темную страсть мою днесь награждая,
Кротко щадит меня немочь морская:
Пеною здравья брызжет мне вал!

Пенный вал становится словно пиршественным.

Тяга к стихии – как тяга к свободе: мечтавший путешествовать Баратынский, умер, как известно, в Неаполе – первое путешествие завершилось метафизическим переходом в запредельность.

Нужды нет, близко ль, далеко ль до брега!
В сердце к нему приготовлена нега.
Вижу Фетиду: мне жребий благой
Емлет она из лазоревой урны:
Завтра увижу я башни Ливурны,
Завтра увижу Элизий земной!

Мечта раскроется: здесь нужен классицизм на манер Державина.

Чеканятся строки.

Вспыхивает медь их, пока замечательный «Пироскаф» несёт на себе великого Баратынского в бесконечность вечности.

Александр Балтин