Штат не назван: но Юг палит солнцем, жар в крови, южные американские мотивы ещё и сказываются в употребление алкоголя: все и всегда, не считали опасным, воспринимая необходимой добавкой к пищевому рациону.

Вилли Старк, впрочем, когда появляется, включается в действо, -изобретённый? скомбинированный из разных черт и характеристик? — не пьёт.

Раз только попробовал виски, но Люси, жена, не одобряет спиртного; а карьера его начнётся, начнёт взлетать, на гребень возносить Вилли, именно с опьянения: одной из блестящих сцен: когда, узнав, что его просто используют, применяя старый политический трюк административных выжиг, чтобы оттянул голоса, напивается вусмерть: дико, в дым, а потом Джек, пытаясь похмелить его, доведёт до сладостного, нового опьянения, и Старк, разоряя условности, перед толпой выступит так, как никто не ожидал.

Деревенский растяпа, каким числили Вилли, в момент превращается в мускульный комок тотальной воли – не возразишь, и прёт наверх так, что никакие преграды не остановят.

В романе много превращений: из деревенского лопуха в губернаторы – алхимия просто!

Из сильного, словно из кремня сделан, судьи – в самоубийцу, впрочем, тоже – акт силы: мог бы рассказать Джеку, что он его биологический отец, и тот, нарывший компрометирующий чистейшего, казалось бы, честнейшего судью материал, скрыл бы его, не показал Старку.

А отец Джека из преуспевающего прокурора, превращается в растрёпанного, растерзанного жизнью проповедника церковного идиотизма…

И все они – хоть циничный, прячущий за щитом оного ранимость душевную Джек, хоть блестящий хирург, друг его детства Адам, хоть Анна: грациозно-аристократичная, изящно-тонкая – столь живые: выходят из дверей страниц, спокойно существуют-живут в чужом культурно-временнОм пространстве…

Мерзкий крошка Дафи, сперва смотревший на Вилли свысока, позже ставший одним из «мальчиков» хозяина: мерзкий старый Дафи, алкаш с усохшей, или изъеденной виски печенью, пугливый, страх заливает его, как гнилая вода подвал, жалкий, решившийся сложной комбинацией убрать губернатора…

Откуда Пенн Уоррен знал, как работают механизмы власти?

Такие не придумаешь! Сложные ситуации, а их в романе так много, не нафантазируешь…

Считается, что у Вилли был прототип: губернатор Луизианы Хьюи Лонг.

Критика часто обвиняла Старка в дурной демагогии, но… он слишком обаятелен для неё.

Слишком силён – и шибко долго сам был представителем тёмной, густой, с коровьими мозгами каждый, людской массы; он знал, как живётся простецам, толком нигде не учившимся, и он же действительно работает на них.

Стремится к этому, преобразуя налоговую систему, мечтая прижать богатых, строя дороги, планируя возвести грандиозную больнице.

Классная экранизация была в СССР: лучшая, пожалуй, роль Жжёнова, исполненная сочно и смачно.

Тонкость молодого Козакова.

Прелесть Т. Лавровой – Сэди Бёрк…

…не похож антураж?

Кто детально восстановит теперь, каким он был, роман длится с 1922 года по 1939.

Кончается по-шекспировски – множественной трагедией: смертями, данными купно – практически все основные персонажи либо погибают, либо убивают себя, как судья Ирвин.

…язык феноменальный.

Конечно – это перевод феноменального, как язык, В. Голышева, но, думается, и в оригинале – кипит и взрывается, жильный и ствольный, с необычностью метафор и блеском эпитетов, круто заваренный, алхимический – какой угодно.

Поэтический невероятно: Пенн Уоррен был многожанров, и в каждом оставлял шедевры.

Перлы его поэтические и по-русски переданы убедительно, как «Бородатые дубы»:

Дубы, морские исполины,
В струенье спутанных бород
Колеблят свет — и суть картины,
Задвинутая, ночи ждет.
Итак, лежим во мгле дубравы,
Из мглы, растущей в небосвод,
Следя, как водоросли-травы
Под ветром ходят взад-вперед.
На дне, на шельфе дня и лета,
Лежим неслышно, как полип,
По мере убыванья света
Затвердевая двойней глыб.
Нас тьма столетьями творила,
Архитектоника теней
И видимость, теряя силу,
Безмолвье делают тесней.

(пер. О. Чухонцева)

Пенн Уоррен был поэтом: получавшим серьёзные премии в Америки за сборники, создававшим своеобычный словесный космос, где мистика, как в «Бородатых дубах», обретающих морской голос, сочеталась с историей, где прозаизированность видов играла существенную роль: показывал ли поэт американские пейзажи, или Швейцарию живописал…

Пока пацаны Джек Бёрден и Адам Стентон спорят о том, кто выше Китс, или Шелли? А чудная девочка Анна спокойно и сосредоточенно слушает их, или глядит в себя.

«Вся королевская рать» — поэтична: природы ли описания, или теннисной игры двух молодых людей: всё закипает сочной прелестью строф и строк…

Многопланов роман: столько всего вместивший, и вставной роман – горькое и жалкое повествования из жизни старого, довоенного американского юга, с чёрным рабством, роман в романе, который так понравился Фолкнеру, сквозяще вибрирует в сознанье…

Впрочем, как всё, происходящее в глобальной книге: любовь и политика, карьера Старка, какая завершится так быстро, и философски-раздолбайская жизнь Джека, карьеру не желающего делать принципиально; всё вибрирует, живёт, дышит в бесконечном, все сферы жизни в себя вобравшем романе, продолжающим с неистовой силой облучать мир.

Александр Балтин