Да, мы успели. – Блины жарили, жарили пережарили… — Мальчишка не звонит…

Рвутся реплики: только это не сцена, не пьеса, это акведук, куда, майским днём любуясь, практически летним, вступаешь, и люди идут на тебя.

Рельефы рёберной структуры, — будто оказался внутри огромного, высушенного временем динозавра, а те, что изображал Брейгель, похожие на диплодоков и везущие товары купцам, проступают на периферии сознания, ибо акведук, с точки зрения обычной человеческой малости, огромен, как динозавр.

Белый камень костист: это коли смотришь со стороны, а изнутри видны мелочи бытия: разные такие мелочи: и игрушечные деревья, и закручивающаяся внизу Яуза с мостком через неё, и далёкие дома – будто выстроили Пантагрюэлю: поиграть в кубики.

Кто играет на клавишах судьбы?

У органиста должно быть вдохновенное лицо, открытый лоб, седые длинные волосы, откинутые назад, он, мечтательно глядя в глубь музыки, замирает, прежде, чем пальцы коснутся клавиатуры, и густо сплетутся тугие звуки, наполнят пустотелое пространство собора…

Шаги внутри виадука словно пружинят, покрытие здесь своеобразно, лампы обещают подсветку, и зачем-то в определённые лакуны залита вода: в темноте будет словно закипать, играя разными цветами.

Цветной мир.

…папа, поздний папа, везёт малыша своего – коляска-велосипед, иллюзия кручения педалей, милые шортики, футболочка, всё маленькое, как малыш – белый и нежный, а мир валится привычным простором на тебя, папу, везущего малыша вдоль речки: извивается Яуза – то оливково, то коричневато, закипают водовороты, вода кажется многослойной и верхний – желтовато-прозрачен.

Просто прогулка: с малышом надо много гулять, просто прогулка, но у малинника останавливаешься вдруг, река не видна частично из-за его колючих зарослей.

— Смотри, малыш, малинка…

— Маинка, — выдувает нежный, розоватый шарик звука, и, извлечённый из коляски-велосипеда с тобой погружается в в колючее пространство, где мерцают ягодки.

Смотрят на вас.

Разрослись кусты, гибкие, гнутся, — Осторожно, сынок, они царапаются.

Ты срываешь многосегменчатую ягодку, белый конус остался, и протягиваешь мальчишке, и он, никогда не пробовавший берёт осторожно, становится словно задумчив, слушая вкус, как музыку.

— Ну как?

— Вкуся…

Говорил тогда так – через буквы, смыслы зажигались внутри них пестро.

Тянется за тобой – нежный росток, а промелькнёт всё в две секунды: и сад с мальчишками-девчонками, детскими утренниками, когда, торжественный и приодетый, малышок выводил за руку девочку, а ёлка сияла, со всеми ворохами забавного, разного, промелькнёт, школа начнёт листать страницы жизни, в которой нет для неё секретов.

Никаких.

Наклоняешь упругую ветвь, малыш тянется, осторожно сахарными, тонкими пальчиками снимает ягодку, кладёт в рот, жмурится, как котёнок.

Сласть растекается.

Тоже съел несколько штук.

Потом – у сетки-рабицы, словно пузатой, выгнутой к нам, мальчик присел, стал рассматривать толстого, мохнатого, серьёзного…

— Тата, ко эо?

Папа, кто это – если перевести, почему-то называл тата.

— Шмель, сынок.

Шмель, важно гудя, взлетает.

— Осторожно, его укусы больные.

Малыш отдёргивает лапку, хотя шмеля не потрогать: он за сеткой, и он тяжело улетел.

Погружение во дворы – как алхимия раннего детства: гуляли так много, завидев площадки, мальчишка бежал к ним, не важно, были другие ребята, но так манил орнамент движенья, завораживал с горок полёт, и мир раскачивался в такт качелям.

Всё пролетело, да?

Акведук кончился, ступени сводят вниз, и на хребтине договариваются велосипедисты: на хребтине горы: Давай скатимся тут. Только чур не тормозить.

Вниз — резкий скат: травное покрытие сияет практически летне. А храм, недавно построенный, кажется аляповатой мраморной глыбой.

Зачем ещё один?

Как всерьёз можно поедать плоть и кровь бога и почитать это счастьем?

Он вообще под плотью и кровью разумел следование духу и сути его учения…

Сознанье, словно живущее с тобой вразнобой, подбрасывает чёрно-красное, красиво звучащее: Кровь мучеников — семя церкви…

А любовь не может быть семенем?

Золотой шелом, венчающий храм, вспыхивает в лучах, играя своими, а люди, устраивающиеся на траве отдыхать, едва ли обеспокоены царством небесным.

В земном бы разобраться…

Вчера ездили с малышом на распродажу: только малышу теперь почти тринадцать…

На длинных столах – горы кроссовок, огромные горы ткани, материала, свешивающихся, как лапки неведомых существ, завязок…

Никогда не любил шмотки: есть какие-то и ладно, а малыш, мальчишка, ходил — придирчив, выбирал, поинтересовался, сколько я взял денег.

— Хватит, сынок, — ответил, не уточняя.

Ходил, выбирал, мерял.

— Не, папа, тесноваты.

— Такие не подойдут? – вытащил из горы бело-зелёные, показал.

— Не, я сам найду.

Горы кроссовок.

Длинные ряды футболок, устроенных на вешалках.

Выбирал потом.

Внизу расплачивались, и грохотало, грохотало то, что большинство называет музыкой, а на деле – ритмически-словесное уродство, терзающее бедные мозги.

Улица была не знакома, современная, скучная, безликая улица.

В центре, где каждый дом имеет индивидуальность, жить интереснее, полагаю.

Свернув во дворы, минуя детские площадки, где столько играли с малышом, выходишь к струной натянутому мосту через Яузу.

Какие-то многоэтажные, серого цвета, с пыльными окнами строения совсем убоги: настроение горазды портить: стоят, пустые, словно стесняясь себя, никогда не заполнятся весельем, смехом, счастьем.

Как услышать музыку последнего?

Льются световые волны мая, блестит, золотится трава.

Александр Балтин