— Тебя пугают сирены?

— Отнюдь. Они напоминают мне о детстве.

— Как это? Мы же с тобою одного года рождения!

— Ну… так уж вышло.

Бывало, под вой сирены я стоял у проходной завода в ожидании отца. Выглядывал его в толпе, находил, следил за тем. как он протягивает пропуск вахтёру в чёрном форменном берете и такого же цвета сюртуке с золотыми пуговицами, натёртыми до блеска тугими петлями. Отец кивал в мою сторону, как на весомый повод выйти за ворота в неурочный час и улыбался так, как будто не мы проснулись в одной комнате поутру, вставая коснувшись друг друга коленями из-за кроватей встык, и словно не мы теснились поутру у раковины в ванной, цепляясь кожей о рыхлое, колючее литьё борта чугунной ванны.

Радостная, мальчишеская улыбка отца мне навстречу… Её было не удержать, не остановить стопором карусели вертушки. Я едва сдерживался, чтобы не броситься к нему, сметая преграды, но так ни разу и не решился помериться силами с литым железом. Не из трусости, скорее из нежелания портить встречи.

Обменявшись парой слов об общих интересах, вознаграждённый между делом рублём «на представительство», я взглядом провожал отца обратно «в завод», и направлялся по своим делам, будто заговорённый его любовью ото всяких бед, и очень часто всё ещё в сопровождении сирены.

Шли учения гражданской обороны. Мимо шагали люди в противогазах, они дурачились, тянули спички, чтобы решить чья теперь очередь укладываться на носилки.

— Уроните, черти! — опасаясь подвоха, молил об осторожности мнимый больной, а доморощенные санитары  хохотали, как слоны или гиены. Гофрированный шланг делал их похожими на первых, а хохот выказывал в них несомненное сходство со вторыми.

С юга, через щель прикрытой на время мероприятия двери кулинарии напротив завода,  просачивался не горчичный запах иприта[1], но приторный ванильного заварного крема и творожных сочников. Ветер, подставивший спину западу, со стороны хлебозавода, был сыт тем ядрёным хлебным духом, прожигающим насквозь скорее последствий ядерного удара. Манкируя близким родством[2], подыгрывая воображению шумным хождением в животе пищеварительных соков, голод принуждал втихаря бежать в хлебный на углу, где можно было без стеснения сорвать с податливой полбуханки горбушку и грызть её, ещё тёплую, сдабривая тающую на языке корочку фонтанчиками соков слюны.

Голодный стыд, усмирённый лишь отчасти, позволял не дожидаться трамвая, а отправиться восвояси[3] пешком. Мимо дома, где хлопотала по хозяйству бабушка, понавдоль горбов сияющих гор антрацита[4] за забором ТЭЦ, напротив бассейна у завода синтетического каучука, неизменно источавшего сладкий запах хлора[5].

Что-то из прошлого задержалось до нынче, иного уж нет, но из моего окна теперь часто доносится запах пекущегося хлеба. Он не для живота, для жизни во всех её проявлениях. Со звуком сирены, раскачивающий толпу на качелях тревоги и густым запахом сирени с погоста, в самом центре самой широкой улицы моего детства.

Иоланта Сержантова

Член творческого объединения «Отчизна»

Российского Союза ветеранов

(Москва, Гоголевский бульвар, 4)

Член Союза писателей России

_____

[1] одно из стойких отравляющих веществ, поражающее глаза, кожу и дыхательные пути

[2] интерпретация поговорки «Голод не тётка»

[3] домой, на место постоянного пребывания

[4] Каменный уголь высшего сорта, отличающийся чёрным цветом, металлическим блеском и большой теплотворной способностью.

[5] хлор, газ для дезинфекции воды в бассейнах