Дикая тоска, которая ударяла вдруг Крейслеру в лицо, была обусловлена какой-то социально-климатической несправедливостью в жизни, которая почему-то или даже очень логично, совпала с морозами и холодами, заставив самого Крейслера содрогнуться, словно он был не Крейслер, герой всех морей, а просто тень.

Его душа, тело, мысли были всегда отданы Марианне, ее хорошему, легкому нраву, вдохновению, которое она дарила, не задумываясь, и не сомневаясь. Легкая, веселая, радужная, она была само чувство, сама юность, полная надежд и новых идей. Выдумщица во всех своих проявлениях, ребенок в каждой реакции. Марианна была во многом похожа на самых привлекательных женщин планеты, только была она, как видел ее Крейслер, еще краше, понятнее, ярче, чем все остальные. Была в ней такая же легкая, незлопамятная, совершенно особая аура характера, светящаяся, переливающаяся светом, в гибком обрамлении темных ресниц и теплом отношении ко всем и каждому.

Лаура своим появлением буквально поглотила Марианну. Крейслер, надкусывая яблоко в очередной раз перед сном, и наблюдая за Лаурой, чуть не давился, сокрушаясь тому диссонансу, которое порождало их взаимодействие. Лаура словно съедала Марианну заживо, отбирала энергию, приковав внимание к себе, путем ей одной известной четкой технологии кнута и пряника. Глядя на жертву прямо в упор невидящими глазами, она буквально отнимала силы, а потом отдавала их какой-то тайной, ей одной известной адовой субстанции, где они и гибли, так и не начав спасать хоть кого-то в этой мертвенной жизни, которую она не могла возродить.

Крейслер просто диву дивился, как его ангел, такой милый, добрый, чувствующий, проникновенный и раскрытый миру, вдруг словно упал в лапы Лауры, словно пропал там, сгинув с лица земли, исчезая теперь, с утра до вечера – черте в каком, ментальном или реальном направлении. Только и думая о том, что еще можно нового отчебучить, что сделать, и как измениться.

«Лаура может! Она такая!» — думал про себя Крейслер, и весь передергивался, вспоминая, как его недавняя знакомая, та самая, привлекшая внимание Марианны, долго намекала ему, что он, Крейслер, совершенно человек ничтожный, обыкновенный, девушки его знакомые скоро от него сбегут, и будущего ни у кого из них в принципе не будет, потому что черные будни съедят все, а дыхание не появится, так как земля замерзнет и все сгинет. «Нечем Вам будет дышать!» — так и говорила про себя Лаура, а Крейслер словно слышал ее звучный голос наяву, раскатистым эхо резонирующий вокруг электромагнитных столбов, отчетливо напоминавший ему, что все на свете закончилось.

«Врешь, не возьмешь!» — сокрушался Крейслер, поражаясь, что все это происходило в реальности. «Врешь, не возьмешь!»

«Да, и кошмар!». И кошмар этот Крейслер ощущал слишком реально. Лаура не учитывала одного, так он думал, вопреки собственным ощущениям. Крейслер любил Марианну. Любил ее всю, любил ее давно. Крейслер любил ее не по какой-то причине особой, он любил ее просто так. Любил, потому что однажды вбил себе в голову столько замечательных мыслей о ней, столько прелестных, невозможных историй. Он словно стал заложником своих выдумок, попеременно думая о том, какой удивительной была его избранница, и как весь мир был бледным отражением ее деликатности, неги и очарования. Ему было не то, что хорошо с Марианной, но внутреннее отношение к ней было столь сильным, что ничто не могло его изменить. Марианна в его глазах была всегда легкой и несбыточной мечтой, теплой, и невероятно привлекательной.

Разве можно было, думал Крейслер, сравнить ее с Лаурой? Лаура была каким-то ярко выраженным, хоть и красивым для непосвященного глаза, монстром. Тяжелая на подъем, слишком умная, чтобы нравиться, слишком медлительно-тяжеловесная, чтобы влюбиться. Лаура была каким-то отсутствием эмоций в кубе. Все ее реакции, точно продуманные и выученные напоказ, возможно, и передавали то, что должны были передавать на данный момент времени перед скрытными и пытливыми взглядами, но не выражали они ровным счетом ничего, абсолютно ничего. Как будто бы в ее душе была нарисована огромная черная дыра величиной с кулак.

«Словно я не знаю, что она вообще ничего не чувствует!» — бесился про себя Крейслер, удивляясь, как ловко Лаура дурачила всех и вся, скрывая свое истинное отношение ко всему.

Марианна так измучилась последнее время, так изломалась, что, как начал Крейслер отчетливо замечать, что у нее словно проявились черты Лауры, во всех своих фантасмагорических интерпретациях. Лаура словно заморозила Марианну, вселила в нее тот холод и лед, на который была способна только сама. Крейслер словно пытливый и осторожный волшебник теперь сутками высиживал перед компьютером, надеясь найти способ, как согреть Марианну, вернув ей ее прежнее состояние духа, ума и ощущения света. Но компьютер словно хранил свою тайну, и совершенно Крейслеру не помогал.

«Марианна, моя! Ну что ты, солнышко, не знаешь разве, что такие как Лаура просто питаются такими светлыми душами как ты! Ну, разве ты не видишь?»

Марианна смотрела на Крейслера с ощущением абсолютного провала его как человека, его чувств, его решений и всей жизни. Марианна словно прозрела в отношении Крейслера, вдруг осудив его во всем, словно не было тех долгих трепетных годов их жизни, их совместных приключений, надежд и радости.

Крейслер не терял надежду. Он не мог перестать любить Марианну. Внезапный интерес Марианны к Лауре, словно раскрыл в ней какую-то странную, никому неведомую сторону жизни и черту характера.

«Марианна! Ну ты бы нашла себе кого получше для примера!» — снова и снова печалился Крейслер.

— А что тебе не нравится? – пряталась она в шарф.

— Мне?

— Тебе!

— Мне все нравится, просто это совершенно не ты!

— А ты вообще не знаешь, что я и кто я! Не знаешь, не понимаешь! Не знаешь, что мне нужно!

— Что тебе нужно, Марианна?! Что?! Ты такая чудесная во всем и всегда! Такая легкая, добрая! Куда тебе до этого волка в овечьей шкуре?!

— Не говори о ней так!  — слышался Крейслеру опечаленный голос Марианны, и он снова сокрушался, ни на шутку, готовый разрыдаться.

Однажды, придя рано утром в его квартиру, Марианна, вся бледная и изможденная, впорхнула на кухню, села за стол, и попросила чаю. Потом встала, не дождавшись чаю, кивнула в сторону чайника, прошлась по кухне, и поспешно вышла.

«Не говори о ней так!» — слышалась Крейслеру снова и снова ее фраза. Крейслер снова и снова весь съеживался, как будто ошпаренный, он чувствовал себя словно свежевыжатой губкой. «Это же надо! Не говори о ней так!»

Он снова и снова погружался в свои печальные мысли, ощущая, что для женщины, даже самой прозорливой, мысли мужчины были совершенно непонятным и непонятым миром. Ну, как Марианна не понимала, что она была вечно и всегда привлекательна для мужчин! Она словно приковывала их внимание! Они останавливались как вкопанные, не понимая, с чем столкнулись, глядя на нее с умилением и внутренней дрожью. Они, словно лошади, табунами за ней ходили, рот разевали, ржали и на дыбы вставали. Так Крейслер ощущал ее присутствие и силу духу. Сколько Крейслер себя помнил, мужчины смотрели на Марианну, разиня рот, удивляясь всему, что было в ней, как будто бы она была чудо из далекой удивительной страны.  Как она не понимала, что штучки ее недавней знакомой были интересны только для женщин, которые в своей наивности и непонимании жизни, как думал Крейслер, считали, что такое, вот, может понравится мужчинам, привлечь их или заинтересовать.

— Во дают, а! – переворачивал неуемные мысли в своем сознании Крейслер.

«Ты даже не можешь себе представить, как это скучно»! – снова и снова думал он, уже боясь вслух сказать об этом Марианне.

Эта красивая, добротная, серьезная и мощная Марианна с полным сознанием дела, серьезностью и осмыслением, думала и разговаривала о Лауре, и всерьез относилась к ней, словно это не она, Марианна, осчастливила Лауру своим присутствием, а Лаура, в своем холоде и глупости, вдруг взяла и осчастливила Марианну.

Крейслер даже в какой-то момент заболел ни на шутку, и Марианна, поперек правил и своих привычек, стала вдруг по утрам приходить и навещать его, словно помогая обрести Крейслеру покой, и глядя на него совершенно новым, томным лауриным взглядом, таким печальным и тяжелым.

Уже усталый и сбитый с толку, Крейслер своей головой, все-таки хорошо понимал, или убеждал себя, что должен был бы теперь искать Марианну в Лауре, в каких-то других измерениях, пытаться обрести и увидеть Марианну или некоторые ее черты, так как психическая реальность словно поменяла девушек местами. Но этой странной женщине по имени Лаура все равно чего-то не хватало, и даже на минуту или долю секунды, подумать, что Лаура напоминает Марианну он физически не мог. «Это только женщины могут себе такое представить!»

По странному стечению обстоятельств, Крейслер также хорошо понимал, что Марианна была и осталась тем единственным человеком, которую он бы узнал, среди тысячи других, отличил и выделил, никогда ни с кем не перепутав.

«Когда-нибудь пройдет весь этот ужас! Воцарится покой. И ты будешь счастлива и спокойна. Ты единственный человек и я люблю тебя!» — повторял про себя Крейслер свою единственную мужскую правду, засыпая и ощущая звездной ночью свое тотальное одиночество.

«Только бы Марианна не думала, что она Лаура! Пусть уж лучше обидится!» Но Марианна совершенно не обижалась, а во всем пыталась подражать Лауре, чем вызывала у Крейслера все больший ужас. Как он мог, не навредив своей самой любимой девушке на свете, сообщить Лауре о всех ее явных недостатках? Над этой печальной мыслью он склонялся, словно старик в широком голубом кафтане, не в состоянии понять, как следовало жить дальше.

Нина Щербак