Девочка качалась на качелях.

Это были самодельные дворовые на верёвках качели.

Если закрыть глаза, то исчезает война. Прекращает полыхать горизонт с запада. Нити черного прокопчённого дыма исчезают.

— Дура! Слазь…

Но девочка раскачивалась всё сильнее и сильнее. Ветер обдувал её золотистого цвета волосы. Раздувал подол ситцевого, простенького, сшитого мамой платьишка. Было похоже на парус корабля, летящего под облаками. Концы облаков можно было рвать на куски и прижимать к себе. Один кусок, второй, третий!

Вы все трусы! Трусы! Те, кто сидят в своих углах и пялятся в компьютеры, гаджеты, телефоны.

Война-а-а!

Страшное слово.

Ужасное слово.

Это больницы с запахом мочи, крови, пенициллина. Это вывороченные внутренности. Это когда блюют лёгкими красного цвета и пеной цвета акаций. Это Газели с надписью «груз 200», это сообщение или несообщение о потерях. Слово «потери» неверное. Грубое. Жёсткое. Волчье. Сама ты – волчица серые бока!

Потери для земли – приобретение для высшего, божественного, церковного, это запах воска, ладана и молитв, которые пахнут облаком.

1.

Есть простое слово «не езди», останься. Неужели некому ехать, кроме тебя?

— Всего на пару дней, максимум на неделю.

Он, возлюбленный, обнял Ириску, прижал к себе. Так они пролежали всю ночь, слушая, как бьются их сердца. В такт. Лежали голые. Абсолютно без всего.

Имя возлюбленного не хотелось называть. Он женатый. С ног до головы женатый. Навсегда женатый. Разводом даже не пахло. Ибо он и его жена – это целое вещество. Ириска образовалась случайно. Она помнит эти первые, нет, не прикосновения, а взгляды. Ириска хранит каждый момент их встреч. Его ладони. Его лёгкие пальцы на её теле. Его поцелуи.

Ещё и ещё.

Ещё и ещё.

Это очень сладко.

— Ириска, ты же красивая женщина! Отчего не замужем?

— Оттого, что люблю тебя.

— До меня отчего не вышла замуж?

— Ты был всегда. Даже когда тебя не было. Когда ты женился на Маринке. Когда зачинал своих детей, когда растил их. Когда хоронил маму. Когда занимался сексом со своей женой. И когда не занимался с ней с сексом. Ты был и всё тут. Я ждала тебя. Как абсолютную любовь. Агапе. Мне нужна были лишь она – чистейшая, прекрасная. Как в песне: «Она маскировалась подо всё:

под страсть, под нежность, ссоры и разлуку.

Она убьёт, спасёт и вознесёт,

похожая на боль и лженауку!

Судьбу свою скормила ей: держи!

Я все клубки у Ариадн смотала.

А ей – она же вечная – всё мало,

моих эпох вой, крики, дележи,

моих шипов томительное жало.

Ей невдомёк, она без языка,

что в Вавилоне языков смешенье.

Она так низко падала – сладка!

И возносилась до изнеможенья!

Блудница ли? Мадонна из Мадонн?

Вода? Костёр? Война ли? Перемирье?

Или игрок, поставивший на кон

эпох исчадье, помыслы времён

и кожаные крылья нетопырьи!

Не просто щёки, я ей всё лицо

и всю себя подставила – не жалко!

Как родина в переворот дворцов,

в свержение царя, в расстрел отцов –

фаршемешалка, соковыжималка!

Сама себе и жертва, и палач!

Как от любви я голову теряла,

и всё равно – ей вечной! – было мало

всех городов в груди, сожжённых мачт

и Пенелоп, что ткали одеяла!

Хоть пой, хоть вой, а хоть пляши и плачь!

Ты тот, кого люблю, теперь в стихах,

ты в Китежах моих, в моих столетьях,

что свили гнёзда в птичьих позвонках,

и тот, кого люблю, теперь в веках,

и оттого что я люблю, теперь бессмертна!»

Возлюбленный прижал Ириску сильнее. Начал ласкать. Целовать. И как-то беспамятно волочиться сверху.

— Давай в другой раз…иначе – плохая примета…

Они пролежали рядом до утра.

Пока не рассвело.

— Может, останешься? – возлюбленный беспомощно взглянул на Ириску, надевая джинсы.

— Ага. Если ты разведёшься. То останусь! – полушутливо улыбнулась Ириска.

— Не разведусь.

— Очень хорошо. Тогда я еду. Скоро Уазик за мной придёт!

Ириска затянула берцы потуже. Сначала на левой ноге. Затем на правой. Такая примета у волонтёров – если уезжаешь, то начинай шнуроваться с левой.

Всё-таки очень красивая эта Ириска! Льняные косы. Длинная белая шея. Тонкие руки. Абсолютно идеальная фигура. Высокая упругая грудь. Сорокалетняя женщина не должна так выглядеть! Никаких кос и чёлок, никакого кружевного белья. Никаких красивых сосков!

Сыну Ириски восемнадцать лет. Он Ирис Ирискин. Такое впечатление, что родился путём почкования: копия Ириски. Высокий, прямостоячий, синеглазый.

Нельзя уезжать красивой маме от красивого Ирис Ирискина!

— А как же ИИ? – возлюбленный взял Ириску за руку. Тёплая.

Поцеловал в мизинец.

— Люблю!

2.

Разорванные страницы были размётаны по всей улице.

Настоящий апокалипсис выглядит именно так: девочка на качелях возле горящего горизонта и страницы дневника, раскиданные по всей улице.

Ириска подняла первую, попавшуюся в руки. Начала читать.

Это был Верин почерк:

«он лежал на спине. Ранение было настолько тяжёлое, что разнесло ему всю грудь. «Лёха, Лёха…» Кто-то настойчиво произнёс имя раненого. Обычно на фронте имён нет, лишь мечутся позывные: «Китаец», «Филя», «Лобаста», «Артос»!

Лёха выблёвывал своё красного цвета сердце, а ещё что-то белое, как первые подснежники, лепестки акаций. Он выблёвывал свои лёгкие.

— Зачем! Зачем! Вы полезли через валуны? Надо было передвигаться по блиндажу. Лохи! – орал что есть мочи командир.

Филя согласился:

— Да, мы лохи.

— Что с Лёхой?

— Он триста. Нет, скорее двести пятьдесят. Двести сорок. Двести тридцать. Двести двадцать.

— Чего ты там считаешь? Какие такие двести двадцать?

— Уже пятнадцать.

Глядя на вытекающую кровавую муть с белыми перьями, ответил в рацию Филя. Он накрыл Лёхину грудь белым жгутом, понимая, что бинтовать бесполезно: слишком обширна рана.

— Двести десять.

Всё. Двести.»

Страницы дневника были разорваны на самом интересном месте.

Ириска, прихрамывая, что было сил подошла к девочке на качелях.

Качели двигались туда-сюда.

Но девочка уже была мертва.

Скорее всего, вражий мавик сделал сброс.

Но девочка не переставала качаться. Ириска решила, что не станет прерывать качание. Она ещё раз подтолкнула толстую верёвку вверх. И худенькое тело пришло в движение – вверх-вниз. Вверх-вниз.

А случилось следующее: на самом деле, Ириска не уехала с группой волонтёров.

Стечение обстоятельств. Так называется всё, что произошло впоследствии.

Итак, Ириска затянула лямки рюкзака на груди. Взяла в руки ещё две сумки – это были обычные полосатые матерчатые китайские сумки с гуманитаркой. Вышла на улицу. Завела машину, отрыла багажник, погрузила сумки, ну и допотопная кладь, на самом-то деле! За четыре года Ириска видела много разных грузов: огромные тюки с баклажками, бесконечные холщовые мешки с вязаными шерстяными носками, тугие оплёты с маскировочными сетями, ящики с окопными свечами, пакеты с едой, сух-пайками, с перекусами. Человек на войне, кроме того, что воюет, хочет есть, спать, пить…

Машину припарковать на стоянке удалось более-менее удачно.

Но предстояло перейти дорогу, там должен был остановиться Уазик. Уже погрузились Верка с Валеркой, Татьяна. Рома. И два новых молодых незнакомца.

Ириска спешила перейти на зелёный свет.

Она уже перешла дорогу.

Она уже перешагнула через бордюр.

Но вдруг ноги разъехались, Ириска поскользнулась и грохнулась всем телом на асфальт.

Ну, зараза!

Ириска долго не могла подняться. Три сумки валялись на ледяной дороге. Ползком, опираясь на правую руку, ей удалось слегка приподняться. Колено ныло. И прямо на глазах распухало. Джинсы словно сами собой надувались.

Ириске удалось кое-как подняться на ноги. Он прихватила сумки, поволокла их к скамейке.

Уазик подъехал через пять минут. Пока Ириска сидела на лавочке, растирая ушибленное колено, обдумывая, что делать? Пока она приводила свои мысли в порядок, ругая себя на чём свет стоит.

Из Уазика вышел Валерий Валерьевич. Он был за старшего.

— Ты чё? Ушиблась?

— Ага! – Кивнула Ириска, указывая на распухшее, одеревенелое колено.

— Сумки давай!

Валера погрузил вещи на заднее сидение. Затем сухим тоном скомандовал:

— Ты остаёшься!

— Нет…

— Остаёшься! Это приказ!

— Нет.

Ириска поднялась со скамейки и, хромая, направилась к двери Уазика.

— Сказал: остаешься! Брысь!

Валерий

Валерьевич рукой отстранил Ириску:

— Вызывай «Скорую помощь», а нам некогда! У нас график. Ещё за молодыми надо заехать!

Ириска поняла: она серьёзно повредила колено. Либо сильный ушиб. Либо трещина надколенника. Ехать с такой ногой – нельзя. Надо лечиться. Да и друзьям брать Ириску: это всё равно что тащить раненого не с поля боя, а наоборот на поле боя.

Ириска заметила, что Верка сочувственно смотрит в окно. А Татьяна и Рома просто улыбаются…

— Ну, я вам покажу первое апреля! – выдохнула Ириска, обиженно поджав рот.

Татьяна скривила смешную рожицу.

А Рома нарисовал на окне сердечко. Он был молод и полон сил. Хороший парень этот Рома…

Влюблён в Ириску. Она это поняла с первого раза. Наверно, он ходит в волонтёрский центр лишь ради неё —  Ириски! И он всё время улыбается и шутит: «Рисковая Ириска. Ириска с риском!»

«Скорую помощь» Ириска вызывать не стала. Она достала из сумки пару обезболивающих таблеток, сжевала, не запивая. С трудом доковыляла до припаркованной машины. Села на переднее сидение и поехала в Травматологический пункт.

Всё-таки оказался перелом правого наколенника, как предполагала Ириска.

Пришлось лечь в пятую больницу на Ванеева.

При осмотре правого колена травматолог долго вздыхал, удивляясь, как это женщина пришла сама на сломанной ноге?

Вызвал двух санитарок.

Они пришли: две толстые, прямо сказать, пышущие формами пожилые бабки. Толстыми пальцами наложили гипс. И, опираясь на костыль, чертыхаясь на саму себя, Ириска отправилась к лифу, чтобы подняться на третий этаж в сорок четвёртую палату.

Соседкой по палате оказалась пышная дама со сломанным бедром. Её имя – Елена. Она слушала по телефону установки на выздоровление. Конечно, чушь собачья, но Елена внимала и внимала. Ириска, прилегла на свою койку, закрыла глаза и начала засыпать под мерный рассказ. Это был женский задорный голос, записанный на флешку: «Вы должны выздороветь. У вас замечательнее кости, у вас красивая кожа, у вас роскошный ум. Ваши кости срастаются сами по себе, становятся, как у пятнадцатилетней девушки. Пальцы становятся гибкими. Позвоночник прямым. Плечи расправляются. Ключицы становятся подвижными и крепкими. Кости сами собой соединяются, становятся прочными, крепкими, как железо, как сталь. Они покрываются защитным слоем, их больше никто и никогда не сломает. Даже вы, если упадёте, то ничего себе не сломаете!»

На утро пришла санитарка и принесла тазик для умывания. Вода была тёплая, и Ириска с удовольствием ополоснута лицо, затем достала зубную щётку, густо нанесла на неё пасту и с радостью почистила зубы. Затем принесли завтрак. И снова санитарка поднесла специальную доску, где размещалась еда: обычная каша. масло, хлеб. И чай.

Ну, чисто санаторий!

В обед всё повторилось в той же пропорции. И сквозь дрёму слышался текст с флешки: «Вы должны выздороветь. У вас замечательнее кости, у вас красивая кожа, у вас роскошный ум. Ваши кости срастаются сами по себе, становятся, как у пятнадцатилетней девушки. Пальцы становятся гибкими. Позвоночник прямым. Плечи расправляются. Ключицы становятся подвижными и крепкими. Кости сами собой соединяются, становятся прочными, крепкими, как железо, как сталь. Они покрываются защитным слоем, их больше никто и никогда не сломает. Даже вы, если упадёте, то ничего себе не сломаете!»

Это походило на заклинание – вы никогда не умрёте!

К вечеру третьего дня колено прекратило ныть. Ириска самостоятельно теперь ходила умываться и чистить зубы. Завтракала тоже сидя.

На четвёртый день позвонил возлюбленный.

Это стало настоящим праздником! Захотелось выписаться и просто пойти домой к сыну. Ирискину!

Захотелось приготовить большой масляный пирог в духовке и накормить сына.

— Ирис, ты как, ты где? – голос возлюбленного был необычайно нежен. – Вернулась?

Хотелось рассказать возлюбленному всё. Вот взять и выложить необыкновенную правду о том, что Ириска просто хочет замуж за него – любимого. Просто хочет семью с ним! Что ужасно соскучилась. И что Ириске надоело делить возлюбленного с Маринкой.

— Знаешь…я в больнице…

— Да? – возлюбленный словно изумился. – В какой?

— В обычной.

И снова внутри словно что-то забурлило. Словно некий поток любаи ринулся через горло:

— Я не могу без тебя жить. Ты моя чистая и вечная любовь. Агапе.

— Тебе что-нибудь принести? – возлюбленный заботливо улыбнулся.

— Нет. Наверно, я скоро выпишусь. Через пару дней.

Ириска решила не говорить, что у неё серьёзный перелом надколенника. Решила не рассказывать о том, что просто, примитивно запнулась на льду и упала, ушибившись. Зачем?

— А…

— После расскажу, что произошло, хорошо?

— Целую… везде! – ответил возлюбленный.

Всю ночь Ириска не спала. Так её взволновал этот звонок и даже примитивный текст на флешке не помог унять волнение.

Лишь к утру под мерное: «Вам хорошо. Вы жизнерадостны. Вы полны сил. У вас словно выросли крылья…» — Ириска задремала.

…ветер разносил клочья «Дневника волонтёров» по улице.

«…Валера. На самом деле он Валерий Валерьевич. Лерлерыч. Смуглый весь. Худощавый. Дотошный. Начитанный. Интеллигентный.

Истинный патриот родины.

У него в бою оторвало кисть левой руки. Это произошло на Зап. направлении. Как раз отступали. Было как-то неловко и обидно отходить. И все спрашивали: «Зачем? Почему?» Войска отводили на самом деле несколько раз из-за «жеста доброй воли». В начале апреля в солнечную погоду группы вывозили из-под Киева, Чернигова, Сумской области, всего общей численностью были отведены до ста тысяч человек, около половины тех, которые были задействованы в спецоперации. Вывозили на военных машинах. В основном ночью. Лерлерыч спорил с командиром: «Ошибку делаем!» «Это приказ. Он не осуждается!» «А вот и обсуждается!» Как потом вернуться сюда? После освобождения Северодонецка и Лисичанска задействованные в операции подразделения также были выведены для отдыха и восстановления боеспособности. Впоследствии в эту зону вернулся только Ахмат. Говорили, что так безопасней. Что это соответствует нормам и правилам. Каким правилам? Каким нормам?

«Нам потом снова придётся брать эти земли!»

В ноябре были выведены войска из Херсона и с правого берега Днепра, общая численность 30 тысяч человек. Командир ответил:

— Для вашей же безопасности это делается! Мост расфигачат. Как будете снабжаться? Как будете эвакуировать раненных?

При этом в сентябре-октябре была проведена частичная мобилизация и начиная с ноября резервисты стали прибывать в зону СВО. Таким образом, из 200-тысячной группировки российских войск, задействованной в проведении спецоперации, около 150 тысяч было выведено из зоны СВО в несколько этапов. Вместо них в ноябре прибыло такое же количество мобилизованных резервистов. В чём смысл перегруппировки? Каков расчёт?

— Очень просто. Так надо! Сейчас строим линии Суровикина. Укрепляемся.

— То есть? – возражал Лерлерыч.

— То и есть, чтоб нас не сожрали! Отступаем. Как при Кутузове. Что не ясно?

Позже стало понятно, что великая передислокация связана с целью сохранения личного состава: из российских войск в боевых действиях на территории Донбасса участвовали Морпехи сводная бригада двадцатой армии и уже хорошо обученная элитная часть. Ушли с херсонской области, чтобы сосредоточить главный удар на Донецком фронте. Там били и били. Из Хаймерсов, РСЗО, тогда европеоиды дали много оружия. Данных о том, какая часть контрактников уволилась из подразделений в ходе операции, не было, но прошёл слух, что кто-то обвально стал пятисотиться. Лерлерыч послушался командира и вместе со всеми погрузил в машину вещи, документы, одежу.

На самом деле обмундирование было смешным в то лето: его так и прозвали «первое апреля», каски лёгкими, бронежилеты пробиваемыми, а винтовки чуть ли не Мосина с революционных времён. Позже подоспело настоящее вооружение. Но к тому моменту Лерлерыча ранило в кисть. Как будто срезало кость…

Шла речь о том, что к увольнению бойцов могли привести дезорганизация всех вооруженных сил потому, что в зону были отправлены контрактники со всей страны. А это были сплошь сухопутники…Этим мог воспользоваться противник, причем не только для информационной войны. В результате можно было получить наступление на Крым. На Донецк увеличились нападения, обстрелы. Погибал мирняк. Надо было усиливаться возле Горловки. Там вообще был ад. Устойчивыми оказались зенитчики, артиллеристы, тыловые части. Все те, которые не вступали в прямые боевые столкновения с противником и меньше рисковали, Лерлерыч сначала не понял, что потерял кисть, он сам примотал её и сам остановил кровь при помощи затягивания жгута. Опыт у Лерлерыча был хороший. Он уже прошёл почти год войны. Бинтовал товарищей, вытаскивал с поля боя.

Был у Лерлерыча кореш, тот помог ему выйти, а всех остальных задвухсотило вместе с водителем. Шли Лерлерыч с товарищем около сорока километров пешком. К тому времени кисть загноилась и в госпитале сказали: ампутация!

Пока шли по чаще спорили:

— Контрактники совершенно не готовились к участию в подобной войне.

— Контракты подписывали в мирное время, о предстоящей войне на Украине никто и думать не думал. Войны-то никакой не планировалось. Думали, что будет иначе: легче и быстрее. По всей стране словно царило молчание…

— Да…

Рука ныла вся от пальцев до плеча. Но Лерлерыч терпел.

— Слышь…ты если что, предупреждай!

— Ага! А на войне — фашисты. Настоящие. Как в кино, только не в кино…- продолжал Лерлерыч, ступая по мху.

— И контрактники подписывались на службу с той же самой целью — носить форму и получать зарплату. Максимум побывать в Сирии. Но в Сирии, как говорили знающие люди, совсем не та война, что на Украине. Не тот масштаб, не те риски. Не такая окопная жесть.

— Для многих начало войны вообще стало неожиданностью. И даже не для многих, а практически для всех.

— Никого из контрактников ни о чем подобном заранее не предупреждали. Наверно, даже за день до начала никто ни о чем не знал. Подняли по тревоге уже когда все началось. Разбудили — и на войну.

— И тут понеслась — кровища, грязища, оторванные руки, ноги, иногда головы. Пули, мины, арта, беспилотники, снова мины, снова оторванные руки, ноги, иногда головы.

— Ага, а вот Украина восемь лет готовилась к войне. Сроили укрепы. Населению мозги прополаскивали тщательно.

— Ещё с девяностых начали!

— А мы о Минских соглашениях пеклись…

— Ну, и готовились тоже. Хотя пока нашу машину развернули на девяносто градусов, прошло восемь лет. Ужас, что творили эти мрази…

К вечеру Лерлерычу стало совсем невыносимо.

— Или один, кореш!

Ноги стали, как ватные. В голове гудело.

— Нет. Пойдём вместе…

Лерлерыч лёг на валежник. Закрыл глаза:

— Иди, говорю. Не мешай мне…

— Слушай. Я тебе вколю сейчас промедол. Отлежишься. И пойдём снова…

Укол сделал незаметно. А Лерлерыч понял, что проваливается куда-то вниз. Он не мог ни шевелиться более, ни говорить.

Напарник долго топтался рядом. Затем подстелил Лерлерычу свою плащ-палатку. Подоткнул ему под голову рюкзак:

— Чуток подремли. Я за ветками пойду. Костёр разведу.

— Нельзя. Заприметят. Что-нибудь сбросят на нас…

Тогда в двадцать третьем ещё не было такого количество дронов. Но уже летали мавики. И допотопные кукурузники…

Взрыва Лерлерыч не слышал. Просто был напарник, наступил на мину и разлетелся в клочья. Ни рук, ни ног, ни головы, ни туловища. Сплошное месиво крови и мяса…

На утро Лерлерычу стало чуток получше. Он понял: напарник сгинул. Вокруг валялись красные куски котлетного фарша не первой свежести. Дух шёл невыносимый, словно сломалась канализация. Лерлерыч побрёл в сторону востока.

Через пару километров Лерлерыч наткнулся на своих. Это был последний эшелон отъезжающих. Они как раз остановились на привал…

— Ты кто?

— Свой…

И Лерлерыч рухнул прямо на дорогу под колёса грузовика…»

Ириска проснулась под тот же самый монотонный текст: «Вам хорошо. Вам прекрасно. Вам замечательно…Ваши кости срастаются. Становятся, как у молодой девушки…»

3.

Дома было уютно. Тепло. Сын ещё спал. Ему сегодня надо было к третьей паре в институт. Ириска была пока на больничном.

Можно было не ходить на работу, где Ириска числилась конструктором отдела на Автозаводе. Конечно, конструктор из Ириски, как балерина из коровы, но кое-что она понимала, всё-таки за плечами учёба в электромеханическом техникуме…

В соседнем отделе работал возлюбленный.

Там же работала техником его жена Марина Ивановна Темкина. Если смотреть со стороны – женщина симпатичная, не толстая, не кривоногая. Даже привлекательная.

Ириска – Ирина Тимуровна Митрофанова считалась первой красавицей отдела.

Слыла общительной, патриотичной, говорят, что неплохо сочиняла стихи на юбилейные даты сотрудникам.

Супруг Марины Ивановны – Темкин обладал редким именем странного происхождения. Он хвастал, что его предки греки, что его род начинается от Гомера. Поэтому имя Агамемнон абсолютно нормальное.

…они лежали снова рядом. Слушали как бьются в такт их сердца. Ириска не сняла с себя одежду, легла прямо так, не раздеваясь, прижимаясь к Агамемнону.

— Любимый, любимый! Как я могла жить без тебя, зачем?

— Хорошо, что ты не уехала… но не в том смысле, что сломала ногу, а в том смысле, что осталась. Я бы без тебя просто сдох! – возлюбленный начал терпеливо снимать с Ириски одежду. Сначала кофточку, затем брюки, колготки. – Хорошо, что не в пальто улеглась! Иначе бы пришлось стаскивать с тебя верхнюю одежду!

— Ты любишь Марину Ивановну?

— Я люблю тебя. А Марина – мать моих детей. Ты всё прекрасно знаешь…

— Мне кажется, что я не жила до тебя. Вот просто влачила существование.

— Поэтому ты подалась в волонтёры? А? – возлюбленный уже добрался до нижнего белья и расстегнул бюстгальтер.

Вот любила Ириска этот момент, когда пальцы возлюбленного оказывалась внутри её тепла. Особенно Ириске нравилось раскидывать ноги в сторону и обнажать розовое и вожделеющее. А после этого начиналось волшебство. Даже во рту сладко становилось.

— Ты чудесная! – возлюбленный целовал, постанывая, ключицы Ириске. – Ты милая!

Сердце не переставало вздрагивать.

И на ум приходили лишь слова с флешки: «Ты самая красивая. Самая замечательная. Самая-самая…»

Экстаз приходил волнами, он тёк с небес, просачивался со звёзд, струился между лопатками.

Как-то осенью в отделе засобирались за грибами.

Председателем профсоюза работал Лерлерыч. Он-то и организовал поездку, заказав автобус.

Решили, что поедут в Борский район.

Темкины взяли с собой две огромные корзины. Лерлерыч маленькое лукошко. А Вера и Ириска по небольшому ведёрку. Роман прихватил лишь небольшой целлофановый пакет и ножичек. Всю дорогу Лерлерыч рассказывал анекдоты, Вера и Ириска оглушительно смеялись, не переставая.

— Темкины, а зачем вам столько грибов? – подначивала семейную парочку Вера.

— Это они от жадности! – парировал Лерлерыч. – Чтобы нам меньше досталось! Вот ты, Ирина Тимуровна, умеешь грибы солить?

— И не только! – Ириска, сидевшая на переднем сидении, обернулась назад. – Я и мариновать могу! Да с уксусом! С перцем! И смородинными листьями. Эх! У меня сын обожает жарёху. Может по две порции съесть!

— Ну, про маринад я уже слышал от тебя! – Лерлерыч загадочно улыбнулся. – Сколько уже ты нашего Романа маринуешь? А? Он ходит, как помешанный, только глазами зыркает!

— Да…не зыркаю я…у меня зренье такое…

Роман съёжился, словно его застали врасплох за чем-то интимным.

— Что со зреньем у вас? А? Не понял я? – Темкин вступил в разговор. – Близорукость?

— Нет. Дальнозоркость! Я навсегда хочу. А не пять минут! – Роман серьёзно взглянул на Агамемнона. – Как там у вас, греков? Пята Ахиллесова. Меч- кладенец. Зов сирен!

— А ещё Медуза Горгона! Не забывайте, Роман!

Приехали.

Выгрузились.

Темкины пошли влево. Словно их туда что-то поманило. Вера и Ириска нерешительно топталась возле автобуса, не хотелось идти вглубь незнакомого леса. Лерлерыч приказал:

— Идёмте. Держимся друг за другом метров в десяти. И не отставать!

Рома шёл рядом с Ириской, ему нравилось смотреть на неё. Слышать, как она дышит.

— А я? – Вера вцепилась в рукав Романа. – Я тоже могу быть дальнозоркой и долгоиграющей, Ромочка!

Ириска отошла чуть в сторону. И увидела целую поляну белых грибов. Они стояли, как вкопанные. Раз, два, три, четыре. Примерно, с десяток. Ириска шагнула ещё правее, и ещё. И снова наткнулась на целое семейство белых, с коричневатой шляпкой крепких боровиков.

Рома с Верой отдалялись всё быстрее и быстрее. Лерлерыч взял левее и притих, видимо, что-то нашёл, ловко орудуя единственной рукой.

А Ириска всё шла и шла вправо, стараясь держаться недалеко от автобуса.

Уже ведёрко было полным-полно, а грибы появлялись снова и снова. Вот бы корзинку сюда Агамемнона!

И словно возлюбленный услышал мысли Ириски. Он вышел из кустов, слонво выплывая всей своей фигурой:

— Привет? ну как дела.

— Да вот – грибы везде, куда ни глянь!

Возлюбленный прижал к себе Ириску.

— Пойдём, пойдём вон туда!

— А грибы?

— Позже…

Они углубились в чащу леса. Возлюбленный был нетерпелив, страстен, просто не мог никак остановиться. Он целовал и целовал Ириску в губы, в лицо, лоб, куда попало.

Они ушли так далеко, что уже не было видно крыши автобуса. Не слышно было голосов сотрудников отдела. Даже птиц не было слышно. Везде была сырая трава и деревья высокие, как великаны. Нашли сухую ложбинку. Агамемнон снял себя куртку:

— Ложись!

— А ты?

— Я рядом.

Возлюбленный присел на пенёк. Достал из корзины термос:

— Это чай? Будешь?

Ириска отхлебнула пару глотков. Агамемнон тоже. Он отложил термос, прикрыв его крышкой.

Затем возлюбленный сполз вниз и жадно впился губами в шею Ириски. Всем ртом. Протяжно и страстно.

У них обычно близость происходила медленно, с перерывами, без толчков и жадности. Но на сей раз возлюбленный накинулся на Ириску, как древний человек, похотливо, рывками, он брал и брал, тяжело дыша:

— Ляг га меня сверху. Вот так.

Возлюбленный перевернулся на спину, наваливая на себя всё тело Ириски. Было неожиданно приятно и невероятно сладко. Бёдра Ириски плотно прилегали к бёдрам возлюбленного, грудь сосками прикасалась к телу и волосам на груди его.

Это был сногсшибательная близость. Словно перед опасностью. На острие чувств.

— Ну ты… ну ты…даёшь!

Ириска соскользнула на траву, выпрастывая ноги из-под тяжёлого тела возлюбленного.

Несколько минут они лежали, тяжело дыша. И смеясь.

Это было так неожиданно и приятно, что оба словно были ошеломлены произошедшим.

…

Агамемнон открыл глаза. Ириска – обнажённая, разнеженная лежала рядом.

Он по-хозяйски прикрыл её грудь своим свитером.

…

И вдруг Агамемнон увидел, что метрах в ста от них идёт Роман. Идёт на солнце глядя. Идёт прищурившись. Но не быстрым шагом. а вразвалку. Скорее всего, что Роман увидел примятую траву и последовал именно по следам Ириски и Агамемнона…

Эх, ты царь Микен, предводитель греческого войска в Троянской войне. Эх, ты воин света и тьмы! Эх ты, захватчик в плен дочь жреца Хриса Хрисеиду, и даже не пожелал вернуть её за большой выкуп отцу Хрису, жрецу Аполлона. И эх, ты – моровой язвы не боишься царь царей?

Ириска быстро натянула кофту и трико. Курку она накинула просто на плечи.

Роман шёл прямо на неё. Он улыбался.

Возлюбленный застегнул брюки, но не стал вставать. А наоборот развалился, как богатырь на привале.

— Вот вы где грибы собираете! – Роман подошёл ближе. – И как удачно?

— Да! – Ириска кивнула, указывая рукой на полное ведёрко и на корзину, доверху набитую опятами, красноголовиками и груздями.

— А ты что? Пустой совсем?

— А вот не надо за другими идти по следу! – парировал Агамемнон. – Больше урожай будет! Надо идти своей дорогой!

— Это куда? Не подскажешь? – руки у Романа сжались в кулаки.

— Иди нафиг! Понял?

— Ага!

Роман налетел на Агамемнона с разгона. Но не удержался, запнулся за корень дерева и рухнул прямо в болотце.

Всем телом.

Высоким и длинным.

Плеск воды был оглушительным.

Агамемнон оглушительно рассмеялся.

— Идём, Ириска! Роман решил принять водные процедуры. Дуры…дур…дурак!

Не помня себя от волнения Ириска, ринулась вслед за возлюбленным.

Она даже не помнила, как схватила своё ведёрко.

Не помнила, как возлюбленный подхватил свою корзину.

И как они оба оказались возле автобуса.

Маринка подозрительно прищурилась, переминаясь с ноги на ногу, стоя рядом с деревом.

— Муж! Ты где был? – спросила она, удивляясь тому, сколько в корзине у мужа было грибов. У неё самой на дне перекатывалось всего три мелких подберёзовика.

Агамемнон подошёл ближе, молча вытряхнул из корзины жены содержимое, воскликнул:

— Червивые грибы должны оставаться в лесу. Незачем их везти домой. Марина, марш в автобус! Если не хватает ума нормально собрать грибов на ужин для детей! Ну и глупая ты!

От неожиданности опешили все. Весь коллектив.

Ириска тихонько шмыгнула вправо, где красовалась несобранное семейство подберёзовиков. Она срезала их ножичком, укладывая в пакет. Затем также молча проследовала в автобус на своё место.

Лерлерыч пришёл предпоследним. За ним пожаловал на своё место промокший и продрогший Роман. Ему повезло меньше всех: ни одного гриба не удалось найти, да ещё провалился в болото и промок весь вплоть до сапог и одежды.

Марина сидела возле окна и плакала. Было обидно услышать от мужа, что она на всю голову глупа!

Лерлерыч тяжело вздохнул:

— Ну, ребята, не ссорьтесь! Грибы – это не рыба, кому как повезёт!

Обратно ехали уставшие. Вера сидела рядом с Ириской, склонив голову ей на плечо и дремала. Роман старался не глядеть в глаза Ириске. Он её слишком любил, чтобы причинять неприятности.

Лишь только Лерлерыч что-то бубнил себе под нос. Кажется, какую-то песню.

Уж не эту ли: «…ты в Китежах моих, в моих столетьях,

что свили гнёзда в птичьих позвонках,

и тот, кого люблю, теперь в веках,

и оттого что я люблю, теперь бессмертна…»

4.

Отправившиеся в рейс с гуманитаркой не вернулись.

Вот куда они могли пропасть бесследно?

Ириска помнила взгляд Романа – эти его бесконечные сердечки, нарисованные на окне.

А он всё-таки молодец! Не проболтался никому в отделе о том, что застал Ириску и Агамемнона вместе. Как школьников застукал. А тут ещё Маринка раскричалась:

— Ты где был, муж мой! С кем был?

— Как где? Как и ты в лесу! С кем, с кем, с тобой, Маринка! Просто углубился в чащу, просто искал грибы свои. Как удачу искал.

— И нашёл?

— А как же – полным полна моя коробушка! То есть корзинка…

Дома они окончательно рассорились. В пух и прах. На глазах сотрудников Маринка не стала ни о чём расспрашивать мужа. Хотя ей показалось подозрительным то, что муж неожиданно исчез с поля зрения, сказав, мол, ты далеко не уходи, если что, то возвращайся к автобусу.

«А ты, Агамемнон, что будешь делать?»

«Странный вопрос, пока мы идём нога в ногу, рука об руку, ни одного гриба не сыщем. Надо рассредоточится. Иначе зачем мы такие убогие и огромные корзины притащили в лес?!»

Ни от Верки, ни от Ромы, ни от Лерлерыча не было ни звонка, ни весточки.

Ириска, поступив в больницу, позвонила Вере, но та ответила:

— Едем. Нормалёк! Уже Воронеж позади! К утру будем на месте. А ты как?

— Да я зависла по всей программе, перелом наколенника. Лежу в гипсе. Рядом с ненормальной женщиной по имени Лена, которая слушает какую-то чушь на флешке день и ночь. Скоро сама начну вещать: ты самая не сломанная, ты сама целая, ты самая не вывихнутая, ты самая не сумасшедшая, ты самая не психическая, не паркенсоновая, не параноидная, не шизофриничная!

Вера в ответ только хохотнула:

— Мужайся…

На самом деле Вера весь день в поездке подкатывала к Роману. Он ей очень нравился. Но Рома делал вид, что не понимает намёков Веры. Она ему была понятна, как товарищ, но как женщина не вызывала никаких эмоций. Скорее всего, ему было неприятны её ухаживания. Он смотрел с нескрываемым отторжением на полные её ноги, на её глазки, серого цвета, на блёклые ресницы. И от этого Роману становилось ещё больше не по себе. Нет, Вера была не плохим человеком, но абсолютно не в его вкусе.

Татьяна, наоборот, всю дорогу дремала. Она вообще была тихой и незаметной.

Вот куда, куда могла пропасть группа людей, абсолютно безвредных для общества, просто сопровождающих груз с гуманитаркой?

На следующий день Ириска не переставала набирать знакомые номера телефонов, но в ответ была тишина. Ни гудков, ни песен. Абонент вне зоны доступа…

«Может, они с пути сбились? – думала Ириска. – Может, рассорились? Но как это могло случиться? Вся группа была опытной. Ездили уже седьмой раз. И всё доселе было благополучно…»

На работе в отделе тоже задавались вопросом:

— Надо в полицию заявить! – предложил начальник отдела.

— Обязательно! – кивнула Марина. – Предложите Ирине Тимуровне сходить и написать заявление. Фотографии у неё есть?

Конечно! И фото, и ксерокопии документов, и номер маршрута, и адреса, куда должна была прибыть группа волонтёров «Помощники. А- солнце».

— Ирина Тимуровна, — позвал начальник отдела Ириску к себе в кабинет, — зайдите! Ваша помощь нужна!

Ириска как раз вышла на работу первый день после выписки из травматологического отделения больницы номер пять.

— Ума не приложу, что могло случиться? – Ириска с трудом сдерживала слёзы, войдя в кабинет к шефу.

— А вы отчего не поехали с ними?

— Так я же наколенник сломала как раз в этот день! – пояснила Ириска.

— Если у них что-то серьёзно, у этих «А-солнце», то можно сказать, что вам ангел помог сломать ногу…

— Ну, вы скажете тоже! Я же не нарочно упала…

— Я не об этом говорю! А, наоборот, удивляюсь, как бывает в жизни. Некоторые опаздывают на самолёт, готовый потерпеть аварию. Не попадают в поезд перед крушением. Так и вы, Ирина. Тимуровна, не поехали с «А-солнце». – Парировал шеф.

— Так я же не нарочно…

Ириска знала, что шеф любит пофилософствовать. Ему хлеба не давай, только разреши поговорить про гороскопы, фен-шуй и разные небылицы.

— Знаю, что не специально! Но всё-таки сходите в полицию. Ясно?

Шефу было уже глубоко за шестьдесят лет, он был трижды женат и не любил женщин, родившихся под знаком льва. Он их считал глуповатыми. И дважды развёлся из-за того, что жёны рожали детей именно в августе, считая это скверным знаком. Поэтому его философствования о том, что путь из Павла в Савла всегда порочен, а знаки судьбы – это важные события, которые игнорировать не следует.

— Какой смысл писать заявление? – пожала плечами Ириска. – Надо действовать самостоятельно. Тем более сегодня луна в козероге. Поэтому я надела кофточку зеленого оттенка.

— Поясните, Ирина Тимуровна! Что это значит? – шеф насторожился.

— Конечно, заявление я напишу. Обязательно сейчас же отправлюсь в полицию. Но я думаю, что надо самим тоже приступить к поискам, шанс юпитера в овне и марса в сочетании с созвездием Рыба упускать нельзя.

Глаза у Ириски сияли: она поняла, что шеф сможет помочь в поисках пропавших товарищей.

— Поясните…

— Нужны деньги, автомобиль и, конечно, помощники. Надо самим ехать!

— Ага! – кивнул шеф. – Кто поедет?

— Я.

— Почему вы?

— Дорогу я знаю. Маршрут знакомый. Кто, если не я, сможет наладить поиски?

— Вы одна поедете? – шеф поморщился. Весть отдел не на работе – это не порядок!

— Нет. Мне нужны помощники.

— Кто, например?

— А вы как думаете? Тот, кто родился под звездой Лебедя. Это самый лучший поисковик. И ещё приглашу кого-нибудь из молодых, из соседнего отдела! Они тоже собирались в прошлый раз ехать. Но, как вы говорите, козерог помог, и они остались.

— Так…под звездой Лебедя у нас – Агамемнон Темкин. А из молодых у нас двое – Николай и ещё как его…вот заклинило…

— Да, этот Александр Корзинкин, брат его. Они оба родились в день всех удач, то есть 1 января.

— Да-да, точно…Хорошо. Но, смотрите, не затеряйтесь там…

— Значит, через пару дней отправляемся. Вы же знаете, что по закону чисел лучшее время вторник семнадцатое мая. Два плюс семнадцать и пять, получается восьмёрка!

— Замечательно.

Шеф пожал плечами.

— Деньги получите в бухгалтерии, как премию за передовые технологии, машину я вам выделю свою с водителем Миловидовым Рустемом Рустемовичем – он у нас как раз именинник в малиновых мирах.

— Хорошо…

Ириска вышла из кабинета начальника.

Который через двадцать минут издал приказ: «Отправить в командировку А. Темина, И. Митрофанову и А. Н. Корзинкиных на две недели».

На сей раз Маринка не сдержалась, она прямо в отделе устроила скандал:

«Не пущу мужа! Ни за что! Почему он должен ехать с этой, этой…»

Темин Агамемнон несколько раз пытался переубедить жену, что выручать товарищей необходимо. Что в конце концов существует солидарность. Что нельзя быть такой чёрствой.

— Обещаю, что на рожон не полезу, Марина!

Но женщина билась в истерике.

Вышел шеф из своего кабинета и громко гаркнул на Марину:

— Что вы себе позволяете? Уволю! Вон выгоню!

— А и увольняйте…

— Ипотека? Вы забыли? – шеф был непреклонен.

Марина сжалась вся. Притихла…словно рубашка мужа колыхнулась перед её взором, она поняла что-то тревожное, что-то чёрное надвигалось на неё. Неотвратимое. Как будто снова пошла за грибами. И муж вдруг исчез на целый час. И что она кричит и зовёт его, блуждая по лесу. А муж не слышит, он находится в других мирах. И что материальное становится важнее для него, важнее чем она сама, важнее их детей, их жизни, их квартиры, их ремонта в комнате. И что денег всегда мало, всегда не хватает, а муж не думает печалиться. Он уходит, уходит. И как ни цепляйся за него, как ни беги за ним, умоляя, не иди, он всё равно идёт.

Это называлось – неотвратимость.

Шеф укоризненно поглядел на Марину. Затем восторженно на Ириску. И строго, как на Армагеддон, на Темина.

Марина угрюмо села на своё место, она уже не всхлипывала. Наоборот, как-то исподлобья, словно извиняясь посмотрела на шефа:

— Простите…нервы…

5.

обрывки листков бились под ногами.

Лил дождь, впечатывая белую бумагу в грязную лужу.

Ириска подняла ещё один листок.

И её один.

Это был знакомый почерк.

Писал Рома.

«…она пришла ко мне ночью. Голая.

— Вера, ты что? – спросил я.

— Подвинься. Скажу.

Валерий Валерьевич храпел на соседней кровати. Мы сняли специально двухкомнатную квартиру, чтобы Вера спала в соседней комнате на диване. И Татьяна там же.

Я послушно уступил Вере место.

Она легла.

— Мне страшно, — сказала Вера.

— Чего ты боишься?

— Темноты. И взрывы слышатся. Это в кино говорят: всё нормально. А на деле всё не так.

На деле было действительно по-другому. Но мы же не на курорт приехали. Тем более не дети малые взрослые люди.

— Хорошо. Иди спать.

Я сел на кровати.

Вера не уходила. Она забралась под одеяло. Накрылась по грудь. Кстати, у неё обычная, сморщенная маленькая, пупырчатая кожа. Выпуклый раздутый живот. Хотя пахло от Веры вкусно. Чем-то ванильным.

— Я не хочу тебя, Вера…

— Да?

Лицо у Веры было чуть одутловато. Накануне мы выпили. Втроём. Татьяна выпивать не стала. Купили полбутылки водки жахнули. Слегка пахло перегаром. Но не сильно.

Вера откинула одеяло:

— Посмотри, ты только посмотри, что у меня есть!

Женщина нагло дотронулась до моего живота.

Ну это уже слишком!

Я встал и пошёл в ванную. Воды не было. Её не было уже четыре года. Ведро стояло в углу на тумбочке, я зачерпнул ковшиком немного холодной донецкой влаги и умылся. Причесал волосы. Надел футболку, лежащую на радиаторе, которую хотел постирать. Вышел из ванной. Вера по-прежнему лежала на моей кровати. Я дёрнул её за руку, но она не проснулась.

Ладно. Открыл дверь в её комнату, луч появился на пороге, скрипнула петля, легко поддалась. Вошёл. Дверь сама собой закрылась. Я щёлкнул пружиной замка. Лёг на диван и провалился в сон.

Даже лучше. пусть Верка слушает громкий храп Валерия Валерьевича. Ей полезно. Завтра поговорю с ней серьёзно, чтобы больше не лезла ко мне. Как шлюха…

Здесь в городе Д. немного всё похоже на столицу. И действительно регион в центре Европы. Атлантида на прогулке.

Я лёг на диван, где ещё осталось тепло от тела Веры. Надо будет завтра с ней поговорить пристыдить что ли…

Сон ко мне пришёл сразу. Мгновенно. Пахло розами как-то странно и довоенно. Пахло нестерпимо победой и преодолением. Мужественный край. Когда пишут, что не все довольны нами, то есть русским миром, этим самым загадочными миром, то есть мечтой этого мира, то я думаю, что абсолютно довольного человека вообще трудно найти. Это из области фантастических рассказов. Например, я так довольна этим новым миропорядком, сказала бы какая-нибудь бабушка, живущая на верхнем этаже разрушенного дома. Или старик, которого убило бомбой, выпущенной с вражеской стороны: «Я так доволен. Так доволен!» Или семья, проживающая с детьми, вынужденными временно пропускать занятия в школе, или соседи, которые видели, как разорвало собаку, наскочившую на мину-лепесток. Или все жители, которые проживают без воды, вдруг сказали бы – мы всем довольны.

На самом деле воды в квартире, которую сняли волонтёры, было достаточно. Хозяин позаботился основательно: вода была в бочке на балконе, вода была везде: целый выводок кастрюлей находился на полках в ванной, в туалетной комнате, на кухне. Этих посудин было так много, как на выставке народного хозяйства.

Вы всем довольны?

Да.

Главное, чтоб не гибли мирные люди.

Чтобы не убивали младенцев.

Чтобы старики могли достойно прожить свою старость.

Чтобы в шахтах не было взрывов.

Чтобы не кончались эти бесконечные баклажки с водой, бочки, наполненные доверху, кастрюли, вёдра, кружки.

Обычно баклажки были из пластмассы, а вот остальная тара из алюминия, ведра были оцинкованные, их находилось так много повсюду и у всех, что город мог свободно намениваться на звание «Город эмалированных ведёрок»!

А ещё борщ!

Здесь варили его по-особенному: из буерака, сала, бычков в томате.

Говорили, как на суржике, так и на обычном русском языке с примесью диалекта, с вкраплениями южного, мягкого «г», с певучей ноткой «о». Ох, уж эти слова – богатые, круглые, они выкатывались на тележках, как на ярмарку. Каждое слово – плясун и петрушка. Шахтёров видно сразу – по походке, по выражению лица, но въевшейся угольной пыли на ладонях. Но город очень гордился собой, в общем и целом. Даже коты – гордые, важные, вальяжные. Стаи собак на окраинах лаяли с особой ноткой достоинства – они охраняли каждую кастрюльку, наполненную свежей дождевой водою, водой из рек, водой привозной. Её так и звали «привоз».

Ты что привоз несёшь?

Ага! Привоз.

К волонтёрам в Д. относятся по-особенному. Это люди, доставляющие привоз. Им – уважение. Что привозные вы, что ли?

Хозяева квартир, сдающие в аренду волонтёрам, стеснялись даже брать с них деньги.

— Не! Не возьму! Вы же за свою зарплату конопатитесь! – отрицательно качал головой собственник жилья. – Я ж не вредитель, не шпион, не саботажник, не релокант. Мы всё понимаем!

Но Валерий Валерьевич всё равно сказал:

— Деньги оставим на кухне на столе. А когда будем выезжать, то ключ положим под коврик или соседке отдадим.

— Ладно! Только предварительно позвоните. Телефон вы знаете.

Хозяин – такой крепкий, старенький горняк, с необыкновенной широкой улыбкой во всё лицо. Дядя Миша.

— У меня жена болеет, я только на лекарство возьму. И внуку на «петушки», как раз завезли вчера в киоск.

«Киоски» — это такие супермаркеты на вокзале и возле рынка. Они размером с будку смотрителя, как в рассказах у классиков.

Я проснулся от назойливого стука в дверь. Затем Вера не выдержала и наддала плечом, дверь распахнулась сама, замок «выщелкнулся» и прощально пискнул.

— Ты, чего спишь? Ромка, уже завтрак на столе. Валерий Валерьевич из запасок накрыл. Через пятнадцатью минут отъезжаем!

Татьяна сладко потянулась. Встала живо на ноги. Зевнула. Вот умеет Татьяна быть незаметной. Ненавязчивой. Всегда улыбается. Тихи и сладко. С ней спокойно. Уютно. И спала Татьяна так тихо, словно её не было. Часто её присутствия просто не замечали.

Я быстро вскочил, свернул по-походному одеяло, надел куртку. Боясь приставаний Веры, я спал в штанах. В ванной плескался Валерий Валерьевич, которого все звали Лерлерычем, кроме меня, я не люблю сокращённых имён и некого панибратства, тем более, когда делаю работу! К позывным фронтовым я отношусь тоже с недоверием. Всё-таки должны быть имена! Хотя скрытность в военном деле – суть есть правильное решение.

Умыться мне не довелось. Побриться тем более.

Вера сразу села за стол. И стала есть.

Я тоже приступил к завтраку. Был пожарена картошка, открыта банка солёных огурцов из запасов. Заварен чай. Нарезаны толстыми ломтями хлеб и сыр

— Скорее! — Торопила Вера. – Закончишь – помоешь посуду. Я пошла собираться.

На Вере была надета тельняшка Валерия Валерьевича, и, кажется, его же, шортики. Ну, Вера, ты даёшь! И даже не стесняешься! Ночью голышом разгуливала, любовь предлагала, как Шехерезада себя вела. Эх ты, тысяча ночей. И ещё одна в подарок! Кешбек ночной!

Я поел оставшуюся картошку, сыр, хлеб, часть еду оставил Татьяне, которая незаметно присела за стол. Огурцы я снова положил в банку и закрыл её. Всё со стола сгрёб в сумку, стоящую в углу: это был наш походный арсенал. Я заметил, что чай уже был налит в термос, огромного размера. Это наша «походная посудина», разрисованная под хохлому. Кажется, его нам подарила жена шефа Света. А начальник сказал тогда:

— Всё по законам высших Гороскопов!

— А что есть ещё низшие гороскопы? – спросила тогда Ириска. Её глаза необыкновенны. Её платья шуршащие! Её колготки самые нарядные. Бусы самые блестящие. И я когда-нибудь добьюсь её расположения. Вот хотя бы один поцелуйчик!

— Ты разве не знал, что есть специальные карты гороскопов? – сказала тогда Света, провожая нас. Она тоже верила в эту чушь. Или притворялась, что верила также бескорыстно как наш шеф. – Этот термос куплен в полдень полнолунного календаря.

Словом, я собрал вещи. Свой рюкзак, наполненный разными нужными вещами, тёплыми свитерами, которые всегда мне вяжет мама, там ещё находилась пара чистых носков, смена белья, одеколон французский, вата, бинты, пенка для бритья, крем для рук «Детский». Мама всегда клала мне детский крем, словно взрослых кремов не изготавливают у нас! И ещё несколько пар авторучек, тетрадок! Мама знала, что я веду дневник.

Как я хотел оказаться в одной квартире с Ириской! Как я хотел бы оказаться рядом с ней на кровати! Или просто рядом. Вот так бедро к бедру на сидении, в машине!

— А что наши не звонили? – спросил Лерлерыч, выходя из ванной.

Я быстро сиганул туда! Бегом ополоснул лицо, наспех почистил зубы. Воду слил в бачок, чтобы не пропали ценные капли влаги! В ковше ещё осталась воды, я ею ополоснул голову. Вылил прямо, как есть, холодный поток воды, весь ковшик. Затем побрызгался своим французским сладким-ванильным одеколоном, и быстро сложил в походную сумку все свои принадлежности.

— Да скорее уже! – торопила Вера. Она стояла в прихожей: посвежевшая, нарумяненная. Если я бы я не любил Ириску, я бы, наверно, полюбил её. Вместе с неуклюжей, располневшей фигурой, волосиками на подбородке, жилочкой влажного цвета на шее и неуклюжей, мужской походкой. Даже челюсть её, выпячивающая клином, мне бы понравилась.

Я погрузил на свои плечи рюкзак, прихватил тяжёлую сумку в руки, вышел из квартиры. Соседка по этажу уже поджидала нас:

— Вы вернётесь ещё? – спросила она.

— Скорее всего, что нет. А, может, да! – ответил Лерлерыч, он тоже был «при вещах», собранный, подтянутый, не смотря на свой уважаемый возраст. Культя его руки свисала решительно и победоносно.

— На фронте были? – спросила соседка. Её халат был в цветочек. Тут многие носили именно такие халаты в нарядный, мелкий, вологодский цветочек. Видимо, в местный универмаг именно такие завезли.

— Был.

— Контрактник? Или доброволец?

— А какая разница? – Лерлерыч пожал плечами.

— Если вернётесь, я вам объясню! – соседка улыбнулась. И тоже цветочки на её халате расплылись словно в добросердечной улыбке.

Народ в Д. особый – добрый и ласковый. Война его закалила и сделала лучше, чище, смелее, решительнее. И намного бесшабашнее в чём-то. А мужества и любви к родине им было не занимать. Они сами, кого хочешь, научат родину любить! Именно ту самую огромную, весь материк, чёрт бы вас побрал. Не надо было девяностые года делать. И разваливаться!

Обычно центры, где принимают помощь, находится в гаражах или ангарах.

А ещё в подвалах домов. Ибо – это самое «лучшее» место для вражеских дронов. Адреса приёмных пунктов скрыты. Всё-таки Дрг ещё никто не отменял!

Нас проводили в специальное место. Оно так и называлось «спец место». Ни пункт. Ни соседский центр. Ни волонтёрский сбор. Ни склад. А спец-место. Так решили сборщики негласно. Для безопасности момента.

Мы выгрузились.

Опростали наш Уазик.

Вообще, этот Уазик нам выделил шеф, взял со склада списанный, нанял ребят, чтобы отремонтировать. Детали заказывали на складе. Он так и сказал: «Луна в Орбите. Можно чинить наше плав средство согласно козерогу и скорпиону, так твою!»

На самом деле много зависит от начальства.

Сами по себе ездить и жить на одни сборы – трудно. Конечно, никто не запрещает приезжать на фестивали, на концерты, на театральные сборища. Но всё равно нужны именно такие плав средства. И именно такие начальники. Они образующий центр. Они даже луну в зодиаке подсчитают и с марсом в юпитере договорятся!

Вести дневник решили все. Писали по очереди в тетрадках. Я, Вера, Лерлерыч, Татьяна!

У Веры выходило грамотно и по-бабьи чётко, но не литературно. У Лерлерыча коряво, но честно.

Было непривычно, в этот раз с материка не звонили.

Обычно всем этим командовал Лерлерыч, но он свой телефон заменил на кнопочный и отключил, решив, что за лишние звонки снимают деньги.

Но всё равно сообщить-то надо!

Когда мы вышли из спец места, то я решил позвонить шефу.

Отошёл в сторону, за угол, где был припаркован наш Уазик.

Вера и Лерлерыч закурили, скорешившись возле киоска с табаком. Их тонкие ментоловые сигареты выглядели изящно. Как в кино.

Ну точно, как в кино.

Хотя фильмов про волонтёров нет. Есть лишь эпизоды. Но чтобы целый сериал – нет такого. Лишь лёгкие дамские любовные комедии. Такие же ментоловые, как сигаретки.

Напротив, во дворе на качелях сидела девочка лет семи-восьми.

Она плавно раскачивалась.

Это были смешные верёвочные качели.

Ибо настоящие цветные привозные ещё пока не доставили в этот двор, находящийся на окраине.

Я стал звонить. Вообще, пользоваться телефонами не всегда приемлемо, потому…

Сверху засвистело.

Тяжёлая птица свисла над нами.

Ворона?

Галка?

Дурак. Это же дрон…

Ложись….

6.

Соседка в цветастом халате ждала до вечера.

Глядела в окошки.

Молилась.

Потом решила, что уехали постояльцы.

Стала звонить хозяину:

— Миша, твои, кажется съехали!

Решили, что подождут пару дней, затем заселят других. Квартиранты менялись, как перчатки. Никто не хотел долго здесь жить. Ибо жить долго – это проблема для приезжих. Они иные! Спокойные. Мирные! Не тронутые болью.

Край напуганных людей!

Есть слова, которые будут употреблять после победы.

А есть слова пред-победные. Например, милосердие, сердобольность, сочувствие, дружба, гуманитарка, волонтёрки, сборы…

Само слово «гум-паёк» — чисто военное.

В гум-паёк входит протеиновый батончик, купленный на Wildberries, само слово переводится, как «дикие ягоды». То есть волчьи, несъедобные, но сладкие.

Волчьи ягоды – очень красивые, круглые, наливные, даже косточки видно, как просвечивают в них!

Волк – это не так уж плохо, если он есть эти дикие ягоды. Волк – это чудесное существо. Да, дикое, да, кровожадное, да, обжористое! Но он есть. И никуда от него не денешься.

Ириска в последнюю поездку видела, как в лесу волк доедал труп хохла. Вот прямо рвал куски и сжёвывал их.

Тогда они остановились потому, что в лесу всем захотелось выйти на пять минуточек!

Волк находился метрах в десяти от трассы.

Он ел хохла молча.

— Скорей, скорей, отсюда! Наверняка стая где-то рядом пасётся,

Приказал тогда Лерлерыч. Он был самый опытный из всех! Ибо прошёл войну.

Ещё в гум-паёк входило печенье, пакетик чая в целлофановой обёртке, сахар в трубочке.

Вот ты перешёл в брод реку, холодно. Наливаешь кипяток из термоса и греешься…

Руку Валерию Валерьевичу спасли. Но кисть нет.

Он тогда ехал в поезде в Нижний Новгород и отчего-то стеснялся своей культи. Чисто психологически. Он прятал культю в карман.

Прятал её под простыни, под одеяло. Просто прятал за спину.

Затем устал прятать.

И стал привыкать.

Чего стесняться-то? Чай, не девка красная, не замуж идти. Да и не жених тоже. Возраст приличный – пенсионный.

Жена только никак не могла воспринять культю Валерия Валерьевича. Брезгливо отворачивалась. А ведь прожили одиннадцать лет вместе. Первая жена уехала в Америку. И перестала писать и звонить.

Ушёл тогда Валерий Валерьевич от своей второй жёнушки. А что? Деньги есть на счёте! Квартиру купить можно сразу без ипотеки.

И купил!

В Верхних Печёрах – славную такую. Большую. Просторную.

Сначала начал пить. Баб водить. Ну пьянь всякую.

А как-то утром проснулся: воняет везде. Какие-то синюшки по углам спят. Мужики оборванные. Взял, выгнал всех. И пошёл в Центр «А-солнце», и смысл какой-то появился. И ребята хорошие пришли: Ириска, Верка, Роман, Татьяна!

Особенно хороша Ириска. Сын у неё. Одна воспитывает. Лерлерыч чем мог помогал ей. Отвезти туда-сюда, сына в кино сводить. На даче домик подлатать.

У Ириски дача недалеко от города по Арзамасской трассе.

А вот с любовью у Ириски никак не ладилось! Ну что толку от женатого Темкина? Вот Рома – хорошая партия для Ириски. Под стать ей. Тоже патриот. Наш, свой, волонтёрский!»

…решили, что ночь перед отъездом проведут вместе. Хотя бы пару часов!

Снова лежали, просто прижавшись к друг другу.

Агапе – чистая любовь. Без примесей.

— А ты знаешь, что ямой в Д. называю вокзал? Знаешь? – поглаживая живот возлюбленному, спросила Ириска

— Нет. Не в курсе. Это ты у нас – фанат. А я вообще не очень…и дети у нас с Маринкой! – возлюбленный нежно ласкал грудь Ириски. Уж больно хороша. Нежная, бархатная. Соски розовые, прямо-таки клюквенные! Обычно лаская их, он говорил «наклюкался». Даже голова кружилась от удовольствия. Хороша грудь! Вообще, вот создала природа эту грудь! Куча радостей и похоти! Даже лоно не так привлекало его, как грудь! Взглянешь, и всё внутри тебя колышется. Как камыш!

Целовал и целовал бы.

Ласкал бы не переставая.

Иногда Агамемнон часами нежил и гладил грудь Ириски до исступления.

— Ну, знаешь, я уже экстаз испытала. Уже всё…

Ириска после ласк лежала удовлетворённая. Она и вправду испытывала этот свой солнечный экстаз, извиваясь от ласк. От поцелуев в шею, в живот, в ляжки.

— А как Маринка? Успокоилась? – спросила Ириска, вытягивая спину.

— Да…конечно, не ей же ехать на поиски вашего отряда! Детей-то куда девать? Да она и не фанат, как вы. Ей не до волонтерства.

— А как ты её успокоил? Она так в отеле кричала. До истерики…

— Есть у меня методы…

— Переспал? Да? Вот скажи, ты её поимел вечером дома. Да? – Ириска надула губы. Отстранилась от возлюбленного.

— Ирис, прекращай свою ревность. Уймись! Второй истерики я не вынесу. – Возлюбленный сгрёб руками Ириску всю к себе. Прижался. Страсть проснулась в нём не обуянная. Животная. Волчья страсть.

«Я не ревную, – подумала Ириска. —  Просто до чистой любви, до абсолютного агапе ты не дотягиваешь!»

Но она послушно разрешила ласкать себя. Пусть.

Всё равно когда-нибудь разведётся Агамемнон! Чувства перетянут. Они у него тяжёлые. Пудовые. И, вообще, любит он Ириску. Ну, подумаешь, чпокнул свою Марину! А лежит-то рядом с ней, с Ириской. И стонет, и корчится от экстазов с ней!

Пусть…

Хотя в душе было неприятно от этих слов, что Маринку возлюбленный успокоил своей любовью. Его любовью. Но любовь чувство неделимое. И его любовь – это любовь её. Делиться любовью не хотелось. А хотелось абсолютной единоличной любви!

…Когда все собрались возле «Волги», которую выделил шеф для поездки, чтобы найти пропавшую группу «А-солнце», выяснилось, что Агамемнон не едет.

Ему запретил шеф.

Ириска и Корзинкины уже погрузили свои вещи в багажник. Кроме этого, удалось ещё набрать несколько коробок с гуманитаркой, куда входили продукты питания, мука, крупы, тушёнка, соленья и варенья, а также четыре огромные баклажки с водой. Больше в багажник ничего не поместилось. Водитель «Волги» Рустем Рустемович вальяжно развалился на переднем сидении, он подключил телефон к означенному маршруту через глонасс и был доволен собой. Шеф вышел, чтобы проводить группу в поездку.

— Понимаете, — пояснил он отсутствие Агамемнона, — выяснилось, что у него по гороскопу как раз не благоприятные дни. Четыре раза высчитывали я и моя жена Света.

Шеф оглядел всю группу, словно стесняясь своих познаний. Он понимал, что для поисков, пропавших два юнца и средних лет женщина – это маловато, но рисковать «Дорогой Белой луны» ему не хотелось. Ибо согласно теории тот, кто в настоящее время вошёл в фазу дороги является источником неприятностей для всех окружающих. Шеф даже сказал Агамемнону: «Ты должен находиться в своём царстве теней сейчас по гороскопу. Даже на работу не появляйся три дня!»

Но Агамемнон всё равно пришёл на работу, сказав, что только до обеда побудет, а после уйдёт. Маринка была счастлива, как никогда, на её лице сияла улыбка, аж до ушей. Именно до самых мочек, где были надеты для красоты дешёвые розового цвета клипсы. Маринка их надевала в совокупности с кримпленовом платьем и такого же цвета китайскими туфельками.

Выглядела Маринка, как новогодняя игрушка на ёлке.

Она тоже вышла проводить отъезжающих.

Но когда возле «Волги» появился Агамемнон, то шеф так замахал руками, что стало ясно:

приказ был серьёзным!

— Брысь! Брысь!

Шеф кричал так, словно пред ним вырисовалось чудище страшное.

— А что сказали в полиции? – спросила Маринка, переминаясь с ноги на ногу. Её довольное лицо запечатлелось в памяти Ириски, как некая траурная лента во время танца ламбады.

Причём танцевала ламбаду сама Маринка, а траурная лента – это лицо Ириски.

— Сказали, что ищут. Запрос принят. Но обстоятельства очень странные: «А-солнце» приехали, выгрузились. А далее, что случилось, неизвестно…

Пояснил шеф.

— Езжайте уже! – Маринка махнула рукой. – Не морочьте голову!

Агамемнон подхватил жену под руку.

Ириска видела, как они скрылись за воротами предприятия.

«Наверно, Маринка, будет рада, если я тоже не вернусь! — мелькнуло в голове Ириски. —  Наверняка она догадывается, что Агамемнон неравнодушен ко мне…вон у него глаза, как сверкают, словно сверчки в тёмную южную ночь!»

— Ириска, ты садись на переднее сидение. А Корзинкины пускай устраиваются поудобнее на заднем сидении! – приказал шеф.

— Отчего мне вперёд садиться? – пожала печами Ириска, открывая дверку «Волги».

— Ты дорогу хорошо знаешь. Рустем Рустемович едет впервые. А с интернетом могут быть перебои.

— Слушаю и повинуюсь! – Ириска шутливо помахала ладошкой. – Не скучайте без нас!

— Лучи Марса и обратная сторона Венеры вам в помощь! – ответил шеф, прощаясь.

«Волга» плавно тронулась с места.

В душе в Ириски роились тысячи мыслей. Она никак не могла сосредоточится на том, чтобы следит за дорогой. Рустем Рустемович был невероятно говорлив. Он не прекращал рассказывать, какая огромная у него семья. Что в его роду семьдесят два прадеда, четырнадцать дедушек и двести сорок родственников по всей области.

7.

Город Д. – это чистая любовь. Абсолютное чувство.

Агапе.

«Скорая помощь» приехала через сорок минут.

Мёртвая девочка продолжала раскачиваться на качелях. Она не знала, что мертва.

Лерлерыч лежал в луже крови.

Верке отрезало обе ноги, как ножом.

Татьяна…то, что осталось от Татьяны походило на куски разорванного животного.

Это было страшно.

Из живых был только Роман.

Но его тряхнуло так, что он не помнил имени своего.

…

А вокруг были дома, дома, дома. Высотки, малоэтажки. Причём центр в основном двух-трёх-этажный. Сталинки.

Город обволакивал нас домами. Словно укрывал. Но дома были не резиновыми, они были каменными. И камни осыпались сверху вниз.

Уазик сгорел, что спичка вместе с документами, с рюкзаками. Вещами. Лишь куски обгорелой бумаги из дневника, написанного руками волонтёров — Веры и Ромы, подхваченные ветром, разлетались по двору, где на качелях продолжала качаться мёртвая девочка. Но люди не знали, что дитя умерло, что оно убито. Все думали, что качается ребёнок. И что его трогать?

У людей было много своих занятий: как бы выжить? Где сегодня брать воду? Как доехать до работы? Хорошо, что автобусы стали ходить с РЭБами. А трамвай – это символ города, особенно когда едешь под горку. Без него тоже никак нельзя.

Лерлерычу казалось, что он всё ещё в той злополучной лесополосе. И что его спасает товарищ. И никак не спасёт. Лужа крови стыла под лопатками, запекалась.

«Куда на сей ранило?» — думал старик, закрывая глаза от слабости.

Неужто не спасут?

Нет.

Всё равно кто-то придёт на помощь. Хотя бы отклеит от этой красной, звёздной лужицы…

…

— Был группа «А-солнце», теперь будет кучка «Б-солнце»? – улыбнулся Рустем Рустемович, намекая на то, что в его машине только Ириска и Корзинкины. А это несерьёзно.

К вечеру они добрались до Ростова. Это самое солнечное место. Центр.

— Сейчас затаримся вином! Нельзя проехать мимо магазинов и не купить хорошего вина. А? Красавица? – спросил Рустем Рустемович у Ириски.

Корзинкины спали на заднем сидении, склонив почти одинаковые головы к груди.

— Покупайте не в стеклянных бутылках. А в пластмассовых.

Посоветовала Ириска.

Ей хотелось размяться и просто вдохнуть свежего воздуха. А ещё хотелось поменяться местами с кем-нибудь из Корзинкиных и примостившись на заднем сидении, уснуть.

Когда Рустем Рустемович остановился на проспекте возле магазина, Ириска вышла из машины. Затем открыла дверцу слева и растормошила крайнего Корзинкина:

— Сядь на моё место!

— Зачем? – протирая глаза спросил Николай.

— Хочу тишины!

Корзинкин послушно пересел вперёд.

А Ириска заняла его место. Она свернулась калачиком, подтянув ноги под себя, и крепко уснула в тот же миг.

Проснулась Ириска под утро. Был туман за окном. Просто густой белый молочный туман. Рядом, посапывая, спал Александр. На водительском сидении храпел Рустем Рустемович. Казалось, что даже во сне у него шевелятся губы, словно он продолжал свой бесконечный рассказ об очередном, сорок восьмом брате.

Ириска осторожно приоткрыла дверь «Волги».

«Где это мы?»

«Вот, правда, где?»

Ого. Это был уже И-к!

Международный аэропорт имени Сергея Прокофьева, который до мая 2014 года мог принимать самые современные воздушные лайнеры, не работал, он разгромлен. А вот вокзал функционирует. Но не работает. Пока. Сюда ездят на автомобилях, грузовиках и автобусах. Утомительно, но ездят.

По графику. Наличка тоже нужна. Хотя работают банки.

Снять жильё здесь не очень легко. Многие гостиницы попросту не работают.

Квартира посуточно – сногсшибательная цена. Хотя город большой. Откуда такие суммы? Потому, что ты – богатый. Если едешь с материка.

По городу ездят трамваи и троллейбусы. Оплата только наличкой.

В магазинах есть всё для еды. Есть всё, чтобы одеться.

Покупай. Ты же богатый. С материка.

Обуви тоже всякой полно – от модных брендов о простых кед.

Тоже бери и носи…

Ириска выскользнула на обочину.

Хотелось просто сесть в траву и сидеть там долго.

Но надо было быть осторожной.

На обочине может валяться всё, что угодно: неразорвавшиеся снаряды. мины, лягушки-лепестки, осколки и всякая лабуда.

Но ничего, ты же богатый. И душой, и телом.

Ириска с радостью ополоснула руки в лужице.

Откуда она тут взялась? Видимо, вчера был дождь, если сегодня туман.

Ириска потихоньку села в машину:

— Эй! Просыпайтесь. Ехать пора. Осталось немного до цели! Эй!

Корзинкины проснулись сразу, шумно стали выходить из «Волги», что-то говорить, спорить.

Рустем Рустемович проснулся с трудом, ворча:

— Я же весь день за рулём и всю ночь почти. Поспал всего пару часов!

— Хотите кофе? – Ириска достала термос с горячим напитком. Бутерброды.

Разлила кофе по кружечкам, тоже заботливо припасённых с собой в дорогу.

Угостила всех.

Ели молча.

Жевали быстро. Торопливо. Понимая, что надо ехать. Лучше уже на месте хорошо поесть и умыться тщательно…

Так вышло, что остановились на той же квартире, где проживала группа «А-солнце». У Ириски был номер телефона донецкого дяди Миши, он отзывался всегда в любое время дня и ночи. И на сей раз тоже отозвался:

— Аллё…

— Дядя Миша, мы из группы волонтёров. Ищем своих. Нам был разместиться на пару дней!

— Хорошо. Приезжайте! Ириска, адрес ты знаешь. Уже не первый год ездишь сюда…

Ириска действительно знала адрес. И номер дома. И номер квартиры.

И знала хорошо дядю Мишу.

Он – как раз и есть чистая любовь к родине! Дончанин.

Вообще весь город – это и есть та самая агапе…

…

Долго сидели на кухне!

Ириска расспрашивала: когда уехали. Куда? Во сколько?

Дядя Миша терпеливо отвечал.

— Куда? Не знаю. Не велено спрашивать. А вот когда скажу: неделю тому назад. И ни слова. Ключи оставили соседке той самой в цветочном халате. Да, добрая женщина…И ещё деньги оставили на столе, но я не взял. Возьмите вы. Вам сгодится…

Дядя Миша протянул мятую пятитысячную купюру.

Ириска ничего не ответила. Про деньги ей было не интересно.

А вот помыться – это важно. Тем более воды было много везде. Целый выводок кастрюлей, ведёрок, котелков.

Чур, я первая!

И Ириска пола в ванную.

Хозяин ушёл сразу, как только Ириска заскочила в ванную и закрылась там на защёлку.

Из-за шума воды Ириска не слышал, как звонил шеф по телефону, как кричал на Рустема Рустемовича, приказывая немедленно приступить к поискам!

Срочно!

…

Россыпь слов.

Пески слов.

Горы песка.

Огромная Сахара слов.

Конечно, конечно, сходили в местное отделение полиции и в народную милицию. И ещё в отдел, куда им посоветовали местные жители сходить. Трудно было привыкнуть к этому тяжёлому «гх», говорить также не получалось.

Обратно шли по центру, по улице Артёма, мимо Сити.

Захотелось есть.

Просто сводило животы.

И пить хотелось. Жара была уже около тридцати градусов.

Хорошо, что Ириска догадалась переодеться в лёгкую футболку и шортики. Корзинкины не переодевались, они как ехали в толстовках, так и шли в них по улице.

Рустем Рустемович взмолился:

— Чего ехали? Тоже самое могли бы сообщить в местный отдел по телефону! Я пойду в арендованную квартиру. Лягу и буду отсыпаться…

— Ладно, пошли все вместе! – согласилась Ириска. Она негласно была здесь в отряде старшей.

Идти было всего пару кварталов мимо гостиницы Палас, мимо автобусной остановки. Народ на улицах был, немного, по делу, но шли с сумками, с пакетами.

Город был похож на Дзержинск.

Тяжёлые ряды сталинок.

Перекрёстки со светофорами. Чисто выметенные улицы. Было ясно, что убирают и прибирают каждый день. Город на картинке и город своими глазами – это словно два разных города. Фонтан естественно не работал. Но машин было много припарковано. Даже небольшие заторы в центре и пробки на въезде в город. Западных окраин боялись. Избегали их.

Поели сытно. Ириска обнаружила в холодильнике несколько пачек пельменей в морозилке. А ещё огурцы, видимо, их оставили прежние жильцы. Были сухарики, печенье, мёд.

На кухне Ириска поставила воду на горелку. Положила укропа, петрушки, лаврушки. Вскоре вода закипела, Ириска вывалила две пачки пельменей в кастрюльку. Нашла в холодильнике сливочное масло, сыр.

Поели.

Ириска помыла посуду. Ушла в свою комнату. Там в тумбочке она обнаружила салфетки, крема, помаду.

«Видимо, Вера, забыла…не иначе!»

Легли отдыхать.

— Буду звонить по больницам и моргам! – и не теряя ни минуты, Ириска приступила к поискам. Она тщательно диктовала имена и фамилии пропавших товарищей. Но тщетно.

Затем набрала шефу, рассказала обстановку.

— Ирис, ты самая умная там, как я поглажу, поэтому прямо с утра скажи Рустему, чтобы он вас повозил по моргам. Затем по больницам. По травм-пунктам. И так далее. Перешерстите там всё! И если всё-таки ничего не обнаружите, то возвращайтесь!

— Хорошо…

— Но не спешите, вдруг что-то найдётся. Хоть какой-то след. Я вам сообщу по гороскопам. Вот сегодня к вечеру напишу тебе в личку. Ладно?

— Договорились. Гороскопы — это важно…

Ириска безнадёжно улыбнулась. Вот опять эти гадания на кофейной гуще. Приметы, Фен-шуй. Какие-то карты таро.

Ничего серьёзного!

Ни одной зацепки.

Да ещё этот Рустем со своими рассказами. Голова пухнет от имён бесчисленных родственников Рустема: тётушек, дядюшек, племянников! И они не кончаются. Уже третий день только про них и слышим!

На утро Ириска не выдержала и, повысив тон, выговорила Рустему всё, что о нём думала:

— Вы приехали по заданию нашего начальника. Так? Так. Вы приехали, чтобы вплотную заняться поисками. Так? Так.

— И что? – Рустем Рустемович, сидя в пижаме, развалясь на диване, усмехнулся. – Я что не езжу с вами? Не ищу? Ищу! Просто скажу тебе, как там тебя, Ирис, или Одуванчик. А может, ромашка? Любит-не любит! Все ваши поиски – это детский лепет. Тут надо серьёзно обращаться в органы нормальные. В Москве, например. А гулять по малолюдному городу в жару – это чушь собачья! Люди здесь то ли напуганные слишком, то ли разъехались все. Они мало что могут подсказать. Например, рассказали, что возле перекрёстка недавно прилёт был. И что? Мы туда сходили, но ничего толком не поняли. Район оцеплен. Никого не пускают. В Паласе все окна выбиты. На углу дом, видела? Видела! Универмаг называется. Весь побит осколками. Окон нет. И ещё долго не будет. Город прифронтовой. Аэропорт, как был разбитым весь, так и стоит уже десять лет в запустении. А нам предложили искать иголку в стоге сена. Может, ваши дружки в Крым подались? Лежат на песочке пузички греют. Через месяц вернутся, как деньги кончатся, и скажут, что делом занимались, мол, помогали неустанно населению! Например, срочно понадобилось помочь в Макеевке!

— Вот наглец! – у Ириски сжались кулаки. – Ты чё приехал-то? Чушь молоть? Шеф сказал: ищите. Вот вставай и ищи! Понял?

— Ромашка, или нет Акация облетевшая, никуда я не пойду. Мне жизнь дороже.

Рустем вспыхнул.

— А шефа не боишься? Он тебя уволит! – Ириска кричала во всё горло. – Трус паршивый. Со своими родственничками, надоел!

— А вот и не уволит. Я по гороскопу кто? Телец – я! И у меня карма благополучная! Ясно? И я удачу приношу ему в деньгах. Он, шеф наш, помешался на овнах и раках. Поэтому я – твёрдо стою на ногах. И я сейчас уеду. Ясно?

— С какой стати? А ребят кто искать будет? – удивилась Ириска.

— Ты!

Рустем Рустемович начал собирать вещи. Зубную щётку, пасту, мыло, полотенце.

— Ну и канай отсюда! И Корзинкиных прихвати! Они бесполезны абсолютно. Лодыри!

— А вот и заберу Корзинкиных. И сам смоюсь. Скажу шефу, что по гороскопу нельзя нам тут околачиваться. В этой дыре. И бесполезно тут сидеть. А ты – Настурция, вот и ищи пропажу. Или алоэ Вера? Ах, нет, ты же Крапива ощипанная! Тьфу!

— Подорожник я, понял?

И, вправду, подорожник! Крапиву общипать – это труд, все пальцы до волдырей обожжёшь, ромашку тоже не особо разжалуешь, разве только чай из неё заваришь, алоэ – цветок горький, вереск – ядовитый, медуница слишком сладкая, клевер лишь для лошадей годится, камыш несъедобен! А вот подорожник самый раз.

Ириска ушла в соседнюю комнату.

В конце концов все деньги были у неё. И наличкой. И на карте тоже приличная сумма.

Фотографии и данные пропавшего отряда тоже при ней.

А вызвать такси – пара секунд.

А после, после она всё объяснит шефу! Сейчас звонить и жаловаться не хотелось.

Было ясно, что Рустем Рустемович просто струсил, увидев разрушения, наслушавшись рассказов от местных жителей.

Плевать!

Никто держать силой не станет.

Корзинкины уехали вместе с Рустемом Рустемовичем.

…

Ужас.

Ужас…

…

«Ну, ты, Ириска, везучая…

Я – твой шеф и моя жена Светка находимся в шоке…»

Смс-ка пришла под утро от шефа.

Затем вторая: «Рустем Рустемович, рождённый в ноябре под знаком скорпиона, оказывается. А не под знаком овна! А Корзинкины оба в золотое руно луны были выращены…»

В третьей смс-ке от шефа была совсем какая-то несуразица: «Оказывается, что Марина Ивановна Темкина беременна в третий раз! И у неё зачатие произошло в ночь огненной луны…»

Ириска не спала всю ночь. После этого водопада информации от шефа вряд ли уснёшь спокойным, младенческим сном!

Ну, надо же, обрадовал!

Про какое-то золото луны.

Про красные квадраты.

И огненные льдины.

Чушь собачья.

А вот про беременность Маринки – это уже серьёзно.

Ириска выпила две таблетки снотворного и отключила свой телефон.

Проснулась, когда солнце стояло в зените. Оно нещадно лило свой золотистый свет сквозь тонкую тюль на окне.

Вот тебе и золотые дороги космоса. Вот тебе и песчаные бури логоса. И топоса.

Ириска умылась. Было такое впечатление, что куда ни ступишь – везде вёдра с водой. В прихожей. В зале. На кухне. В коридоре. В общем холле.

Соседка приоткрыла дверь:

— Как спали? Вас, кажется, Ириной зовут?

— Да! – кивнула Ириска. – А вас?

— Генриеттой. Вы заходите, если что…

На халате у соседки цветочки легко разбежались по краям.

— А ваши сослуживцы уехали?

— Да…

— А вы остались?

— Осталась! – кивнула дружелюбно Ириска.

— Надолго?

— Пока не знаю. А вы, Генриетта, не подскажите, как мне добраться до больницы? Как дойти до морга? Такси вызывать?

— Что вы, что вы! Я сыну скажу, он как раз в обед придёт на борщ. Пообедает и вас отвезёт, куда скажете. У него, правда, скромное транспортное средство — «Жигули», но на ходу. Подойдёт?

— Кончено. Пойду собираться! Вы постучите в дверь, если что, я выйду!

Ириска выдохнула, прикрыв дверь за соседкой.

«Звонить или не звонить Агамемнону? Этому греческому половому гиганту?» — в голове у Ириски вился рой мыслей.

А что, если Маринка не беременная, шеф просто так сморозил чушь про красную луну и белое покрывало ночи?

Ириска ходила из угла в угол. Затем отважилась и набрала знакомый номер.

Безрезультатно.

Затем ещё и ещё.

И так пятнадцать раз.

Затем рассердилась и написала возлюбленному сообщение: «Мне надо срочно с тобой поговорить! Сейчас же!»

Чрез полтора часа раздался желанный звонок.

— Привет! – услышал Ириска знакомый голос любимого.

— Да…

Голос у Ириски был беспомощным. Словно внутри всё кровило. И связки словно от боли все в крови были.

— Ты хотела поговорить?

— Скорее всего, хотела поздравить тебя!

— С чем? – Агамемнон действительно не понимал в чем претензия или делал вид, что не в курсе.

— Ты скоро снова отцом станешь? Мне шеф ночью сообщение прислал что-то про красную луну и кровавое солнце на рассвете.

— Да. Марина беременна. Третий месяц, — сухо ответил Агамемнон. – Но это ничего не меняет. Я по-прежнему с тобой.

— Третий месяц? Но мы уже с тобой вместе целый год. И когда ты мне объяснялся в любви, ты после этого шел домой и там просто занимался с женой постельными делами. Просто занимался потому, что так хотел? А я? Я для дополнительных удовольствий? Так?

— Зачем придавать значение мелким семейным делам? Какой смысл? Я повторяю: люблю тебя.

— Нет. Это нелюбовь…ты любишь лишь себя. Любишь свои привычки. Свои занятия.

— Я мужчина. Это моя суть.

— Но ты обещал…ты говорил, что как только мальчики, ваши сыновья подрастут, ты уйдёшь от Марины! Я посчитала, что мне ждать всего пять лет. А теперь что? Двадцать пять лет ждать? Я состарюсь! И выйду на пенсию. Лишь тогда у меня будет семья?

— Ирис, ты придумала чистую любовь. Агапе. Её нет. А шеф придумал эти красные луны и белые юпитеры. Вы живёте в мире иллюзий. И ты занимаешься этим волонтерством от одиночества. Все одинокие бабы волонтёрши! Прекращай истерить и скорее возвращайся. Я соскучился. Не думай о Марине. Думай о нас с тобой. Ты такая страстная! Я люблю, когда ты сверху…

Ириска отложила телефон в сторону.

Внутри её пробивала мелкая дрожь. Но Ириска взяла себя в руки и решила переодеться. Порылась в рюкзаке, там было красивое лёгкое платье, туфли на низком каблуке.

Переоделась.

Причесалась.

И вовремя.

Раздался тихий стук в дверь.

Это была Генриетта.

— Ирина! Идите во двор. Мой сын – Грин вас ждёт!

У Ириски мутилось в голове. Хотелось просто пойти и утопиться. Войти в речку. И идти, идти вглубь. Хорошо, что в Д. нет поблизости реки…

Грин был красивым мужчиной лет тридцати пяти.

— Куда едем спросил он у Ириски.

— Для начала в морг…

Грин вздрогнул:

— А затем?

— В больницу.

— Что-то стряслось? – глаза у Грина были карие, как у Генриетты.

Вместо ответа Ириска разрыдалась. Сначала тихо чуть всхлипывая. А когда «Жигули» выехали со двора, то Ириска завыла в голос.

Она выла долго и упорно, пока не показались стены морга.

Грин остановил машину:

— Рассказывайте!

Ириска достала телефон, чтобы показать фотографии друзей.

Вот Лерлерыч. Вот Верка. Шебутная бабёнка, разведённая. Татьяна – тихая, спокойная барыня, никому вреда не делала. Вот Роман – серьёзный мужчина, живёт с мамой. Мама старенькая. Сейчас дома одна, переживает тяжело.

— Ясненько! – кивнул Грин. – Идёмте, у меня есть знакомый врач. Ему всё расскажете.

Но разговор с этим знакомым не принёс облегчения.

Ириска чувствовала себя в тупике. Поиски были смешными. Наивными. Как новый гороскоп шефа с пунктирами в сторону Вернеры, как сгоревшая планета Галлея.

Решили вернуться обратно.

— Вам надо успокоиться. Может, заедем в больничку?

— Зачем?

— Вам дадут лекарств разных. Успокоительных! – предложил Грин.

— Разве таблетками поможешь горю?

— Наверное, нет. Но попытаться надо!

И таблетки тоже не помогли.

Просто Ириска спала целыми сутками. А то и по двое суток кряду.

Прошло уже две недели. Но результаты были самыми плачевными.

И вдруг в начале июня выяснилось, что как раз возле одного из пунктов был взрыв – машина сгорела как свеча.

Но двоих людей удалось спасти.

Мужчина с культей погиб на месте.

Женщину, у которой оторвало обе ноги отправили на вертолёте в столицу. Да, да, кажется в столицу. А вот третий пассажир Уазика с тяжёлым сотрясением мозга находится в больнице.

У Ириски затрепетало внутри.

Ниточка надежды засияла именно тем золотым руном, о котором рассказывал шеф.

Кажется, в этот день Ириска никуда не выходила. Даже на кухню не ходила, чтобы выпить стакан чаю. Она просто сидела на своей кровати и вздыхала. Она перебирала в памяти слова Агамемнона, и они ей казались предательски короткими. Какими-то куцыми. А хотелось иного. Большого. И правильного.

Но что на само деле правильно в такой ситуации?

А правильно было не преступать черту. Нельзя было прикипеть к женатому. Не надо было ходить на свидание. Просто оставаться на месте. И что ещё сказал Агамемнон? Что она, Ириска, придумала эту Агапе. Её нет. Есть страсть. Похоть. Удовольствие. Есть поляна с грибами.

И ещё Ириска остро почувствовала, что соскучилась по сыну.

— Мальчик мой! Родной! – голос по телефону сына казался милым и тревожным.

— Мама, ты что так долго? Ты, когда вернёшься?

— Скоро, Скоро. Я немного приболела. Но окрепну и сразу поеду к тебе.

— Что с тобой? Мамочка…

— Хандра какая-то. Но я обещаю тебе, что возьму себя в руки и скоро вернусь!

— Мама, я с девушкой познакомился. её Олеся зовут. Она моя однокурсница. И у нас любовь. Абсолютная. Настоящая!

Так вот она где была – эта агапе! Она крылась в доме. Она пряталась в квартире у Ириски. Она была там, где и предполагала Ириска – в её городе, на её улице, в её доме!

В сердце её единственного сына.

За это волонтёрила Ириса. За истинную любовь. Человеческую.

Вот в чём смысл её деятельности. Абсолютная любовь. Любовь мирская.

…

Когда Ириска поднялась в палату, где находился больной, которого она искала, то поняла – нашла! Живой. Абсолютно живой.

Не зря Ириска ждала.

Не зря приехала сюда.

Не напрасно.

Совершенно не зря.

Роман сидел на кровати, стоящей в углу, возле окна.

— Ромка! Ромочка! Ты здесь! Здесь…- Ириска вбежала, нет, она впорхнула в палату. Радость! Вот она какая! И жизнь не напрасна. И поиски увенчались успехом. И всё-всё впереди на самом деле.

— Ирис? Ты? Откуда вдруг? – Роман был удивлён. И немного смущён. – А я вот тут…тут.

— Вижу, что тут. А не там. Рассказывай! – Ириска присела на стул, находящийся рядом с кроватью Романа.

— Лерлерыч погиб. Верку увезли в центр. У неё там совсем худо. Я живой. Но мне жить не хочется…я…я…

— Слушай, а тебе можно выходить на прогулку? Во двор? Хотя бы на полчаса? – предложила Ириска.

— Можно. Отчего бы нет…идём.

Они спустились по лестнице вниз в холл. Затем вышли во двор. Во всю цвели абрикосы, роняя розовые лепестки. Было уже по-летнему душно.

— Знаешь, Роман, а меня предали! Сначала Корзинкины и Рустем Рустемович – водитель нашего шефа. А потом, потом…

Ириска заплакала. Она теперь часто плакала. Просто так плакала.

— Ты здесь уже сколько находишься?

— Почти месяц.

Рома достал из кармана носовой платочек. Затем бережно вытер слёзы, проводя по щекам, Ириске.

— Это не страшно. Предательство – старинное деяние. Вспомни времена Каина. Сейчас этих Каинов расплодилось множество. Они родятся не естественным путём, а как инфузории в прорубе, в грязи. У них мозга даже нет.

Рома выглядел постаревшим лет на пять.

Такой старичок в больничном халате.

— Хорошо, что ты меня нашла. Что не уехала с Рустемом, не сдалась. Ты настоящий волонтёрище! Абсолютный, чистейшей воды волонтёр. Уважаю…

Роман взял руку Ириски и поцеловал.

Чмокнул прямо во впадинку на запястье.

— Тебя когда выписывают?

— Наверно, на следующей неделе. Придёшь? Или уедешь к своему возлюбленному? Кажется, у него скоро третий сын родится. Гигант! – Рома взглянул исподлобья на Ириску. Красавица! Мечта!

— А может сразу тройня? Один – это так скучно! – Ириска усмехнулась. Ей уже было не так больно. Хотя рана в груди словно гноилась и нарывала.

— Или пятеро? Рекорд побьёт по рождаемости и зачатию…

— Да хоть семь штук к ряду.

Помолчали. Роман ещё и ещё раз поглядел на Ириску. Чудесная! Мечта недосягаемая…

— Я живу в квартире, которую снимали вы. Помнишь, дядю Мишу? Тётю Генриетту? Мне там удобно.

— Значит, как только я выпишусь из больницы, то захвачу тебя и мы отправимся на автобусе домой? – Роман, словно поперхнулся воздухом, словно задохнулся, представив, как он вместе с Ириской едет по дороге в Ростов.

— Думаю, что пора ехать. Меня дома сын ждёт и его невеста Олеся! У них любовь…

— Ах, ты умница моя! Теперь у меня есть смысл жизни. Есть цель!

— Какая?

— У нас с тобой общая цель – победа.

— Победа – это преодоление. Это то, что бывает после битвы. После страшного горя…

…

Рома лег на кровать не раздеваясь. Он ждал понедельника. Представлял, как войдёт в квартиру, а там она – Ириска! Такая слабая, плачущая. Это и понятно, её предали. Сначала её предала Верка, которая полезла в постель к Роме среди ночи. А ведь Вера была подруга Ириске. Делилась с ней самым сокровенным чувством. Ириска рассказывал Вере о своей любви к…нему. Ну, не к Роме, а к этому женатому. Затем Ириску предал возлюбленный. Это было подло. Затем Ириску предал Рустем Рустемович, оставив её одну в чужом городе, не доделав дело до конца.

Вот чем отличаются волонтёры от обычных людей? Тем, что они помогают, но не наполовину, а на все сто процентов. Дело не сделанное и дело не доделанное – это почти одинаковые субстанции.

Рома тоже предал Ириску. Он даже не сообщил, что Верка жива. Не позвонил, не догадался. А ведь Ириска ждала. Именно от него ждала правды!

Эх, ты.

Эх ты, Роман Романов! Ты тоже как все они. А Ириске нужен друг особенный. Правильный. Как абсолютная любовь агапе.

Роман пролежал всю ночь. Утром не хотелось просыпаться. Но Роман заставил себя встать и умыться. Заставил себя взять в руки, силу воли взять в кулак и сжать посильнее. Теперь ему было ради кого жить. Первым делом надо было позвонить маме. Сообщить, что, жив и почти здоров.

Голос матери был слабым.

Словно Рома танцевал маленьким возле ёлочки. А мама была где-то в стороне. Она тянула к нему свои худые измождённые руки:

— Рома! Сынок!

И он чувствовал её ладони на своей голове. Мягкие.

А ладони отца жёсткие, мозолистые.

Слева ладонь матери, справа ладонь отца.

Когда Роману было 14 лет он украл гвозди со склада. Хотел сколотить для бабушки сарай, доски лежали в стороне, а гвоздей не было. Рома положил в ведёрко из-под майонеза горсть гвоздей разного калибра – от ста миллиметров и больше. Внутрь положил кусок бумаги, чтобы было незаметно, что гвозди несёт. Рома попался на проходной завода, его осудили условно. Было стыдно.

Вот говорят, что в волонтёры идут осуждённые, одинокие и несчастные люди. А ещё пенсионерки, которым надоело сидеть на лавочках и судачить про соседей.

Нет. Это ложь.

Люди идут сюда от абсолютной беззаветной любви!

И вообще, кто ты такой, чтобы отзываться обо мне, что я плох, что немощен, что беден, бездарен? Как ты смеешь этим заниматься? Неужели нет хороших слов, чтобы не обижать людей? Может, ты знаешь нечто такое, чего не знаю я, может быть, делаешь нечто такое, чего я не умею? Может, в тебе есть сверх сила, может сверх интеллект, сверх способности? Тогда что ты так задираешься? Ага…ты умеешь долго и пламенно говорить. Читать нотации, апеллируя к документам. Ты ходячая энциклопедия. И у тебя хорошо подвешен язык? Ладно, я тоже стану проводить тридцатиминутки в нашем институте. Засяду за книги, обзаведусь знаниями. Сделаю открытия.

И я поеду с этой чёртовой гуманитаркой в седьмой раз вместе с Ириской.

Она сладкая.

Многие говорят, что гуманитарщики бухают во время своей поездки. Садятся в авто и начинают пить не закусывая. Затем горланят песни. И спят по тридцать шесть часов кряду. Если всё так просто то, чего же ты сидишь? Тоже езжай, бухай, спи и получай свой орден. Тогда чего говоришь «мало ли за что вам их там давали»! За бухло и давали. За песни и за сон. Иди и тоже получи так! Чего сидишь?

А-а-а… боишься. А ты не трусь. Встал и пошёл. А перед этим собрал, сложил, принёс, составил список и – в путь! Чтобы бухать, петь и спать.

Разгрузочные центры в Д. – это не центры. Это обычные подвалы. Но не в многоэтажках, а скорее всего, где-нибудь в заброшках. Или в гаражах. Видел эти гаражи на окраине Д.? Стоят в ряд по двадцать штук. Между перекрытиями прорублены двери. Поэтому из первого бокса можно попасть в двадцатый. В каждом боксе сколочены полки, такие тяжёлые чаще всего металлические шкафы. Там хранится всё необходимое. И для мирняка, и для фронта. Нельзя жить без запаса. Без воды. Еды. Средств гигиены. Салфеток, сухих шампуней. Сейчас нам нужны тёплые стельки на зиму.

И иконы.

Слушай, что расскажу: одна одинокая бабушка из Рязанской деревни связала носки для солдатика. Но они получились очень грубыми, кривоватыми, у старушки и пряжи-то мало было, а покупать дорого. Связала бабушка носки быстро, несколько пар. Отнесла в сельсовет, так как раз собирали в администрации мешки с помощью. Кто-то банки приносил с едой, овощами, кто-то печенье самодельное приволок, кто-то мяты насушил для чая, а бабушка семь пар носков принесла. В один носок записку положила: «Сынок, ты не серчай, что носки вышли несуразными. Слепа я стала. Да и с пряжей у меня нелады. Я свой старый жилет распустила да дедовой свитер. Дед-то умер у меня. Одна живу!» Получил солдат — это послание и решил – в отпуск заеду к бабусе. Навещу её. И поехал. Сначала в Рязанскую область, а затем к жене и детям. Но сперва к бабушке.

Та очень рада была.

На стол стала накрывать: пироги с капустой, чай с мятой.

Поел солдат и домой заторопился, а перед отъездом сказал:

— Ваши носки меня выручили! Я тогда по полю шёл три километра, а сапоги у меня завязли в жиже да в грязи. Я не мог их вытащить из болота. Если стал бы тягать сапоги, то под обстрел бы попал. Там на фронте каждая минута может жизни стоить! Вот я босиком-то и убежал до посадки. А там ребята посылки ваши получили. Сидят, хохочут. Разобрали всё, что увидели в пакетах. А мне ваши носки достались из колючей шерсти. Я обтёр ноги травой сухой, да и надел носки ваши. Эх и колючая шерсть, аж кожу жжёт! Но зато согрелся! А носки-то с подкладкой у вас непромокаемой из клеёнки. То-то хорошо! Так мы до штаба добрались. Я даже не простудился.

Обняла старушка солдата:

— Касатик ты мой. Сынок! Я ж бездетная, буду тебя родным теперь считать! Возвращайся! И на-ка тебе ещё одну пару. Я тут пухом обзавелась от соседской козы Маньки, теперь ноги в тепле у тебя будут!

Обулся солдат и уехал, низко кланяясь. И на прощанье кое-какую денежку бабушке в карман кофты положил: «Возьмите, вдруг что?»

Бабушка на эти деньги недорогую машину купила, как раз сосед продавал свою «Калину» с боку битую, но на ходу. Бабушка тогда учиться пошла на курсы вождения, все над ней хохотали – чокнулась наша бабуся!

Но не тут-то было, старушка принарядилась, купила себе брюки а-ля-клёш, куртку из замши. Вместо платочка надела спортивную шапочку на голову да шарфом повязалась, чтобы не мёрзнуть. Курсы вождения закончила, стала потихоньку выезжать на трассу, то до храма съездит, то до магазина. Урожай в двадцать шестом году летом хороший был, бабушка картофеля собрала видимо-невидимо. Кое-то на рынке продала и купила самый настоящий дрон на Озоне. И батарейки к нему.

Ближе к осени собралась и поехала на фронт, где её касатик службу нёс.

Конечно, на «ноль» бабушку не пустили: «Ты чё, старая, туда нельзя!»

Но помощь взяли.

Как раз касатику нужен был этот дрон позарез. Их-то мавики враги все посжигали. Обрадовался касатик, взял подарок, вынул из коробки, а там записка со знакомым почерком:

«Купила я этот дрончик, правда, самый дешёвый, китайский. Но если сгодится, то рада буду!»

И сгодился бабкин дрончик! И положил врага – целый десяток.

Бабушка уехала на своей «Калине» в Рязанскую волость.

И летел дрон:

— Спасибо бабушке с Рязани.

Отразили наступ врага.

Ну, ты сказки чешешь!

Сосед по палате не верил ни одному слову.

А хоть бы и так? Тебе чего?

Всё равно наш народ победит. Победа – это убеждение. Это правда, это то, что весь народ поднимает на бой. И мальцов, и старух.

И ты вставай!

8.

Хоть бы раз поцеловать эту Ириску!

Эту ягодку.

Но она другого поля. А, как известно, каждой ягоде своя поляна!

…

Роман приехал на квартиру, где его дожидалась волонтёрша. Вещи Ириска уже собрала. Даже термос уже приготовила и бутербродов нарезала.

— Едем!

— Ты машину уже вызвала?

— Нет. До вокзала пешком. А там этих автобусов – пруд пруди.

— Хорошо.

— Только пред отъездом давай зайдём в то место, где прилёт был. Хочу попрощаться…

Роман согласился.

В Д. в центре все в основном пешком ходят. Так и говорят: я пеше пойду, а ты чё поедешь? На своих двоих. Номер одиннадцать.

Двор уже озеленел. И кусты подросли. На месте, где взрыв был, тюльпаны выросли и ещё мелкие цветочки, крокусы.

Качели опустели. Видимо, девочку обнаружили и сняли, она несколько дней качалась, опутанная верёвками и раскачиваемая ветрами.

Вообще, Д. преображается, раны зарубцовываются, воронки засыпаются, деревья подрастают. Люби этот город.

Абсолютной любовью.

Агапе.

И полюбили мы этот Д. Самый лучший. Мужественный. Чистой-чистой. Абсолютной любовью.

Роман обнял за плечи Ириску. Она не сопротивлялась. Затем он прижал её к себе, плачущую, обливающуюся слезами.

Он почувствовал руку матери на своём затылке – нежную и работящую.

— Едем, Рома!

— Едем!

— Едем, касатик!

— Едем!

И поклонимся мы перед отъездом на большую землю всем погибшим в святой войне нашей. Хотя войной она не зовётся и, может, правильно. Ибо она победа – длинная, затяжная, неустанная победа через муки, горе и кровь.

Воюем.

И ты воюй.

Уже бабки все воюют.

Дети. Старики.

И ты чё сидишь?

Автобус ехал медленно. Пробки. Из Макеевки выезжали часа полтора.

К утру следующего дня добрались до Ростова. А там можно самолетом до города Горький. хотя он сладкий что сахарный петушок. Что халва с орехами. Что леденец барбарисовый.

Ехали также люди с фестивалей.

С музыкальных тусовок.

Но были и такие, кто волонтёры. Отвезли. Привезли. Снова загрузились.

Не люблю этих вальяжных работников искусства. Люблю простых со скрипкой и гитарой. Они свои. И они своее своих!

Абсолютная любовь это – наша родина.

Огромная с полями из подсолнухов. Вот едешь, глядишь из окна автобуса и видишь, как расцветают жёлтые перышки лепестков.

Роман хотел обнять сонную Ириску, прижать её к себе. Но она даже во сне сопротивлялась. Интересно, что ей снится? Её хахаль? Этот ловелас. Этот неусыпный Агамемнон, да какой он такой Агамемнон? Гена. Обычный, плюшевый избалованный вниманием женщин Генка!

У!

Автобус несколько раз ломался по дороге. Чем отличается говор Д-х от московского? В Москве не говорят «бус», «бусик». Говорят, строго – автобус. Причём не просо автобус, а ударение а. И такое протяжное – а-а- о-а….

Поэтому все кол-центры узнаваемы по вот этому бусу и «а». Бус звучит, как бес.

Бесполезно подделываться. Выдаёт местный говор.

…Затекла спина и устал затылок. Автобус безвозвратно сломался. Водитель сказал: ждите до утра. А лучше до полудня. Здесь город. Выходите на воздух. Ждите на лавочках.

Пришлось заселяться в гостиницу.

Рома предложил:

— Ирис, ну что томиться на лавочке-давалочке, как школьники, пошли в привокзальную гостиницу, пока места есть.

Рома достал из открытого люка автобуса рюкзаки.

Подхватил Ириску под руку:

— Вперёд. Шагом!

В отеле их заселили в хороший номер. Сказали:

— Завтрак в восемь утра.  Ужин в семь. Не опаздывайте.

— Надо же! – усмехнулась Ириска. Ужин в семь. Завтрак в восемь. Через час…

— Ну, тут такой местный колорит. Не в девятнадцать ноль-ноль, а в семь. Надеюсь, что не опоздаем!

Душ в номере был великолепный. Ириска, отвыкшая от воды, привыкшая умываться из ведёрок-кастрюлек, долго стояла под тугим напором струй. Освежало и радовало. Ириска завернулась в простыни и вышла из душевой. Румяная, с мокрыми запутавшимися волосами, с прямой спиной. Сладкая, как сахар…

Рома, сидя на диванчике, наблюдал за Ириской. Вот она прошла к кровати, вот села на мягкий матрас. Достала телефон и стала звонить сыну. Это было волшебно: наблюдать!

Словно мать снова и снова гладила Рому по голове.

Ириска заметила взгляд Ромы спросила:

— Неужели у такого мужчины, как ты, нет женщины?

— У какого, такого? – улыбнулся Рома.

— Высоченного, ростом метра два, с широкими плечами. Одетого нарядно в рубашку фиалкового цвета, куртку из кожи, в ботинки новенькие, купленные в Д. перед отъездом?

— Так я же, как ты, ищу абсолютную любовь. Чистейшую, как золото 583 пробы.

Рома пожал плечами и тоже направился в душевую.

Ириска переоделась в халатик, надела комнатные тапочки, они были смешные с помпончиками.  Затем прошла на небольшую кухоньку. Налила в чайник воды, поставила его нагревать. Достала из сумки колбасу, консервы из мяса, банку с маринованными огурцами. Разложила всё на тарелке. В рюкзаке у Ромы было вино. Он купил бутылку по дороге у какой-то бабуси, которая ласково, но настойчиво сказала:

— Бери, касатик, пригодится.

— Для чего? Я не пью.

Возразил Рома, но взял. Мало ли чего.

Ириска вспомнила, как бабушка ласково смотрела на Рому. И как непритязательно говорила:

— Жизнь она такая. Сегодня не пьёшь, не ешь. А завтра как начнёшь хавать! Без удержу…

Касатик!

Разговор с сыном облегчил настроение Ириски. Милый голос, родной! Звучит, как песнь: «Мамочка, всё в порядке! Учусь. Подрабатываю в магазине…ждём тебя домой!»

Получалось: Мамочка,

люблю.

Мамочка,

учусь. Мамочка…

Ириска налила себе чаю в кружку. Затем подумала и налила кипяток во вторую кружку, разложила пакетики чайные по блюдцам.

Рома тоже надел гостиничный халат и тоже тапочки смешные с помпончиками.

Тут все в одинаковой одежде.

— Садись. Пей чай. Ешь бутерброды.

— Вина хочешь, Ирис? — предложил Рома, усаживаясь к столу. – А ничего, чистенько тут. Ты может, что-то посерьёзнее съесть хочешь?

— Чего, например?

— Ну мяса. Шашлык?

— Рома. Давай ешь и ложись спать на диван. Шашлык я не ем. Хочу выспаться и уехать скорее. На работу пора выходить!

Голос у Ириски был строгий. Приказной. Шеф номер два. Только без гороскопов!

— Ладно…

Ром выпил чай, съел бутерброд и послушно направился к своему месту.

Это была чистая абсолютная любовь. Любовь-дружба. Любовь брата. Любовь – морковь!

Ириска тоже допила чай.

— Слушай, а давай помянем Лерлерыча! – предложил Рома.

Он ощущал руки матери на своем затылке. Ласковые!

—  Чего вдруг? Ты не мог помянуть его в Д? В больнице? – Ириска вымыла посуду, протёрла стол от крошек.

Роман ни слова не говоря, достал бутылку и разлил вино по бокалам.

Сам выпил молча. Второй протянул Ириске:

— Пей. И ложись. Я тоже лягу. Обещаю не храпеть!

— Ладно, если только глоток.

Вино было терпкое. Но приятное на вкус. Пахло солнечным виноградом Краснодара.

Ириска отошла к окну. Луна огромная, жёлтая, круглая упёрлась в стекло.

Романтика…

Сейчас бы возлюбленного сюда. Но это невозможно! У него скоро третий сын родится. И он – чмо!

Ириска развязала хлястик халата. И, стоя у окна, скинула его на пол. Рома молча наблюдал за ней. Розовая нежная кожа. Выпуклый, но ровный живот. Тёмный треугольник между ног. А грудь шикарная! Большая, круглая, ровная.

Дыхание у Ромы перехватило. Слюна выкатилась из горла и сжалась в комок. Холодок прошёл по спине. Этого не может быть! Но вот оно – рядом на расстоянии руки. Рома протянул ладонь, дотронулся до тёмного треугольника. Загадка! Или сон? Он спит наяву?

Поцеловал в серединку треугольника.

Ещё раз и ещё.

Сладость прокатилась по всему телу.

Иди ко мне! – сказала Ириска.

Или это всё-таки сон?

Иди, иди!

Нет, сон!

Рома открыл глаза. Утро. Ириска спит на своей кровати. Он на диване. Она разметалась во сне руки в сторону. Грудь просвечивает сквозь ночную сорочку. И когда успела надеть? Или не успела? Была в сорочке кружевной ещё вчера, а он не заметил?

Вот чего в нём нет такого, чтобы Ириска полюбила его? Рост два метра. Она сама сказала. Плечи широкие. Это тоже сказала Ириска. Рубашка розовая. Ботинки новые. Чего ей надо, чтобы полюбить? Похотливого взгляда Генки? Развратных слов?  Пошлых клятв. Грубых приставаний. Наглости?

А ведь он всё время повторяет про абсолютную любовь. Даже Верке все уши прожужжала – хочу чистой-пречистой, прекрасной-прекрасной, редкой любви. Как в Греции.  Агапе.

Сон был навязчивый. Только Рома закрывал глаза, то видел тёмный треугольник из мелких кудрявых волосиков и чуял запах плоти. Ирис! Ирис! Ирис! Не мучай меня.

И он всё время целовал и целовал треугольник.

Загадочный женский, пахнущий любовью треугольник.

И он вожделел до колик в горле её тела.

Ирис!

Проснулся Рома в семь утра.

— Как раз ужин!

Усмехнулся он.

Ирис уже приняла душ и надела чистую футболку.

Интересно было, или не было? Приснилось? Привиделось? Показалось?

Или это терпкое крепкое вино сотворило чудо, и Ирис переступила и отдалась ему, Роме?

Позавтракали и спустились вниз по леснице.

Шли, непринуждённо болтали.

Автобус отремонтированный. Помытый. И уже наполовину полный шумными пассажирами, ждал их.

Так было или нет?

Нет. Нет. Нет.

Не было. То есть было.

9.

Абсолютная. Исключительно и бесповоротно абсолютная любовь — это сам город Д.

Расскажу.

Есть разные города. Большие, как Москва. Она любима. Он величава. Она древностью полна до краёв и выше края. Питер – город, завоёванный царём Петром, кровью и потом наших воинов. Величавый. Гранитный. Не сдавшийся в тяжёлые дни блокады.

Есть города малые. Но очень монолитные, гордые, трудовые.

Есть города на реках. На морях. На океанах. Города, взятые штурмами, города-крепости, города стратегические. Города оказавшиеся за границей родины. Силой обстоятельств. Силой глупости правителей. Города сибирские, уральские. Горные. «Я люблю этот город вязевый», город нефтегазовый. Города, наполненные заводами, нефтепроводами, города, перерабатывающие нефть. Города – железнодорожные узлы. Торговые. Города-фабрики игрушек. Города пищевой промышленности, пахнущие конфетами. Города, как пищевые цепочки. Города, как ворота в другие страны. В иные миры. В иные цивилизации. Города с водоёмами, города среди пустыней. Города в чашах гор, в скалах. Города, вырубленные под землёй.

Но город абсолютной любви – это он – Д-к!

В разных городах свои устои, понятия, уклад.

Что скрывать, есть города, недолюбливающие нас. Осуждающие.

Есть города просто наивные по-детски.

Города-курорты.

Города порты.

Но любят нас, как на Кубе, в Д-ке!

Любят почти все. Любят и всё тут. Любовью вечной.

Если вы никогда не любили, то вам не понять.

Здесь готовы поделиться с вами всем что у них есть. Даже жизнью. Они живут без воды или почти без воды в домах уже четыре года. И пока мы не займём Славянск и рядом стоящие конгломераты, воды не будет здесь. А откуда ей взяться?

Канал перекрыт.

Севастополь тоже нас любит. Дагестан. Махачкала.

Но свято и безотчётно нас любит Д-к!

Терпит, когда убивают соседей, плачет, когда умирают лучшие друзья. Убивается от горя, когда умирают близкие.

Он нас страшно любит.

Здесь погибло много наших общих товарищей.

Если Д. пойдёт вперёд, то мы пойдём за ним.

Если он будет стоять, то мы тоже будем стоять, как он.

Ещё есть города, за которые болит сердце наше.

Но они пока недосягаемы.

Но наши руки длинные. И мы туда дотянемся тоже.

Нам прежде всего надо дать воду Д-ку!

То есть отвоевать канал.

Помните, как все радовалась, когда вода пошла в Крым? Поэтому готовьте свою радость, чтобы также возрадоваться чуть позже.

Так о чём это я? О том, что рука матери гладила затылок сына Ромы. Да. Верно.

Роман вернулся на следующий день под утро. Счастливый и несчастный одновременно.

Он любил. Но безответно.

И это верно. Агапе не должна быть взаимной. Иначе в ней нет смысла.

Сынок! Сынок!

Ириска была очень рада, когда увидела среди встречающих на платформе вокзала своего сына. Они не могли наговориться.

В основном рассказывал сын, как познакомился с Олесей. Как произошёл первый поцелуй. Как хорошо быть с ней рядом!

Квартира у Ириски была небольшая двухкомнатная. Когда она вошла в дом, то поняла, что втроём будет тесно.

«Оставлю жилплощадь молодым. А сама перееду в старую квартиру. Завтра же скажу квартирантам, чтобы освободили моё жильё…»

Вернувшись с работы Ириска начала готовиться. Ей не хотелось вспоминать о том, как прошёл день. Одно слово – дрянь. Хотя коллектив принял Ириску добродушно. Шеф никак не мог нарадоваться, что возвращение Ирины Ивановны Митрофановой связано с праздником красной луны. Но в столовой Ириска нос к носу столкнулась с бывшим возлюбленным.

Вообще, это напоминало нечто психологически идентичное с приездом из дальних странствий, как с войны попадание в мирное время. Как с траурного митинга на праздничный спич.  Всё казалось каким-то нереальным.

Есть расхотелось, и Ириска вышла из столовой. Демонстративно. Роман, стоящий в очереди за супом, заметил, что Ириска вышла из зала. Он двинулся за ней. Догнал.

— Может в кафе пойдём, ту рядом, — предложил он, трогая Ириску за плечо.

— А давай. Пусть даже диарея прошибёт. Но не могу видеть этого Агамемнона! – в глазах у Ириски появились слёзы. Они накатились сами. Внезапно.

Тушь потекла.

Щёки словно залило чёрным оттенком.

Роман снова достал заветный платочек из кармана и протяну Ириске:

— Всегда у тебя есть, словно палочка выручалочка, какая-нибудь салфетка! – Ириска схватила платочек и стала вытирать глаза. – Мама позаботилась?

— Да!

— А вот мне сын не положил салфетку в карман. А сама я забыла купить…

— Нам хватит одного платочка на двоих. Мы уже квартиру делили на пару. Обеды. Ужины. Гостиницу. Дорогу. Автобус. Неужели ты думаешь, что мне станет жалко салфетки?

В кафе было уютно. Тихо играла музыка. Вообще в кафе всегда играет музыка. Она звучит даже когда кафе закрывается. И когда отрывается. И это придаёт особую музыкальность еде.

Заказали салат и зразы с картофелем.

— Ирис, ты знаешь, что я люблю тебя! – неожиданно даже для самого себя сказал Рома.

— Рома, это ничего меняет! – Ириска кивнула головой, продолжая жевать хлеб.

— Я знаю. Но ты должна тоже знать об этом…

— Зачем, Рома, вот зачем ты портишь нашу дружбу? Ты очень хороший человек. И красивый мужчина. Мне уже 47 лет. Тебе тридцать. Ты высокий, косая сажень в плечах. Ты невероятно добрый. И ты перспективный жених. Но мне нужна агапе. То есть абсолютная любовь. Взаимная, понимаешь?

— Поэтому я тебя люблю. Ешь! – Рома улыбнулся. Он подумал, что всё ещё возможно. Он вспоминал треугольник, который целовал во сне. Или не во сне всё-таки? Он помнил запах. Помнил цвет. И помнил, как этот треугольник разъезжался, давай возможность Роме, почувствовать солёность и розовость мякоти.

— Не фантазируй…

— Слушай. Давай сходим к Верке в больницу.

— Давай. Но только после переезда. Я решила сына оставить в своей двушке. А сама займу старую квартиру в центре города. Квартиранты уже предупреждены.

— И когда поедем?

— После выходных…хотя это не очень хорошая идея. Надо спросить у шефа, когда по гороскопу можно навещать раненых. До красной луны или после синего юпитера?

Наверно, было бы проще позвонить, а не вваливаться в палату, где находилась Верка. Она уже перенесла операцию. Пыталась переворачиваться со спины на левый бок. И даже несколько раз приподниматься на спину при помощи механической кровати.

Когда Верка увидела вошедших, то просто ахнула:

— Уходите отсюда. Немедленно!

— Вера, ну зачем ты так? – Ириска вздрогнула. Ей было так жаль подругу, что даже руки дрожали от волнения.

— Пошла вон! Видеть тебя не могу. Дрянь! – Закричала Верка, хотя голос её ещё был слаб. И получилось только какое-то тяжёлое шипение: «Пшшшла воннн!»

Ириска послушно вышла в коридор, прикрыв дверь за собой.

Роман неловко топтался возле кровати. Затем прошёл к тумбочке, выложил мандарины. Яблоки. Несколько баночек сока.

Подошёл к Верке и взял её за руку:

— Всё будет хорошо. Обязательно…

— Не ври! – снова прошипела Верка. – Ты меня здоровую видеть не хотел. А на безногую и тем более не захочешь смотреть.

— Может тебе что-нибудь принести? Ну там поесть или что-то из лекарств надо? – Рома поцеловал руку Верки.

Она посмотрела на него снизу-вверх. Красив. Пахнет вкусно сигаретами и одеколоном. Чернобровый. Словом, гарный хлопец.

— А принеси-ка мне вина завтра! Набухаться хочу!

— Ладно. Но не завтра. А чуть позже. Я маме обещал вечером быть дома…

Рома присел на стул возле кровати Верки.

— А ещё знаешь, что я хочу? Знаешь? – женщина прищурилась. – Исполнишь, если попрошу?

— Исполню! – кивнул Рома.

— Переспи со мной.

— Когда?

— Ха-ха…ну не сегодня же. У меня ещё культи не зажили. Примерно через полгода, когда я научусь на протезах ходить. И самостоятельно мыться.

— Учись…

— То есть переспишь? Не побрезгуешь?

Роман пожал плечами. Он не мог сказать Верке «нет», а «да» прозвучало бы вульгарно.

Затем Роман замолчал.

И посмотрел на Верку дружески. Жалко ему было эту разбитную бабёнку. Но пообещать, не значит, что исполнить. Он просто спросил «когда», а это не значит, что он это сделает.

— Да, ладно, я пошутила. ты меня здоровую-то не желал…Рома. Мне жить не охота! Вот взяла бы и повесилась. Или с окна грохнулась…

— Даже не думай! Верочка! Ну, что ты!

Роман обнял женщину. Прижал её голову к своей груди. Погладил по волосам.

— Ты хорошая! Ты должна жить. Когда же закончится эта война?

Вера прикрыла глаза. Она подумала, что, если бы она не лишилась ног, то Рома вряд ли так искренне пожалел её. И даже пообещал переспать.

И это обещание для неё было важнее всего.

Значит, не так уж плохи её дела…

Может, вправду, всё будет хорошо?

А?

Ириска сидела в коридоре, ожидая Рому. Но время шло. А Рома не появлялся. Видимо, их разговор затягивался.

Надо же, как это страшно: стать калекой!

Тем более женщине!

А ведь Верка очень хороший человек. Добрая. И не старая она вовсе. Наверно, как Рома по возрасту…

Рома вышел из палаты через два часа. Он просто сидел и успокаивал Верку, рассказывая ей свежие новости и анекдоты. Затем разоткровенничался, что его не любит Ириска. А он. Он…души в ней не чает…

Верка не стала возражать. Она лишь подумала, что не существует этой агапе. Абсолютной любви. Есть лишь несчастная любовь. Страшная и горькая.

В конце концов, Верка расплакалась. Затем пришла медсестра, сделал укол. И Верка заснула.

— Знаешь, знаешь…я пообещал Верке переспать с ней.

Выпалил Роман, когда они с Ириской спускались по лестнице к выходу.

— Правильно, – кивнула головой Ириска – Это подвиг. Я за гуманность.

— Не сходи с ума. Когда она поправиться, я откажу ей. Да она и сама сказала, что пошутила…

— Глупый! Верка никогда не поправится! Новые ноги не вырастут. И она не шутила. Ты должен взять на себя ответственность. Либо отказать ей наотрез. Либо жениться на ней. Вот такое у меня мнение. И пойми, это – жизнь! Она такая.

Ириска серьёзно посмотрела на Рому.

Такси вот-вот должно было приехать.

Ириска назвала адрес и Рома удивился:

— Мы с тобой теперь соседи!

— Да и ещё друзья по несчастью, и ты любишь меня. Верка любит тебя. А я хочу агапе!

— Будет тебе агапе!

— Ну-ну…целых два раза…

…

10.

На самом деле все они – сослуживцы Ириски были неплохие люди.

Коллектив!

Рома Романов всё время помогал Ириске. Был незримо рядом, как тень. Вчера пришлось звонить ему вечером, просить, чтобы отремонтировал сорвавшийся кран на кухне в раковине. Романов примчался мгновенно, принёс целый чемодан с инструментами, с разводным ключом, изолентой. специальными полиуретановыми прокладками паклей, плоскогубцами. Сокровище!

Иначе была бы авария!

Ириска не знала, как перекрыть воду, а на уже лилась через край.

Как-то сын Ириски сказал: «Мама, надо взять ипотеку, чтобы обменять струю квартиру на другую, более просторную, трёхкомнатную!»

Романов тут как тут: «Возьми, Ирис! От маминого наследства осталось».

В смысле – возьми? Как?

Насовсем! Это подарок.

С чего бы вдруг? Рома?

Мне всё равно не надо.

Глупый! Всем надо деньги. И тебе пригодятся.

Нет. Я всё равно их раздам бедным и бомжам, нищим на паперти. Я уже часть средств преподнёс батюшке в Ильинскую церковь. И это отдам.

Ром? Ты в своём уме?

Бери.

Пришлось взять: не пропадать же добру. И сына вгонять в ипотеку с новой женой не хотелось.

Затем Ирискин захотел дом в деревне построить.

Романов всё лето колготился, фундамент собственноручно ладил, брёвна таскал. И к осени выстроил терем: залюбуешься. Бери, Ирискин! Пользуйся.

Взамен Романову лишь надо было одно: смотреть на окна Ириски, когда там зажигается свет. Эти голубоватые люстры, когда начинают сиять? Когда сусальные висюльки начинают позвякивать. Когда гаснет торшер, и Ириска засыпает. Это стало целью существования Романова.

Царская фамилия!

— Ирис, ты ещё любишь Агамемнона?

— Не знаю…а что?

— Ты знаешь, что…

— Романов. Не жди! Бесполезно. Скажи спасибо, что я позволила тебе отремонтировать кран у меня на кухне. Что я позволила тебе помогать мне и моей семье. На этом ставь точку. Если надо, то я возмещу материально твои усилия.

Глаза у Ириски были красивого шоколадного оттенка. Такие длинные ресницы. И невероятно прекрасное царское лицо, овал: лёгкий, летящий, словно художник его нарисовал. А во время этого разговора Рома прямо-таки истекал истомой. Такая красивая Ириска!

— Ничего мне не надо. Тем более денег.

— Романов, твой уровень: Верка. Она уже ходит. Правда, на трость опирается. И она мечтает о тебе. Ты же её обещал – одну ночь!

— Я ничего никому не обещал. Лишь себе давал клятву: любить тебя до скончания дней. И ещё, ещё…помнишь нашу ночь в Д-ке? Ты была в лёгкой ночнушке. Ты вся струилась. И ты была моей…

— Романов, это был сон… сон! Обычный сон.

— Спасибо, что позволяешь видеть тебя в грёзах… Спасибо, что разрешаешь иногда разговаривать с тобой. Спасибо, что я могу смотреть на твои окна через прорезь своего стекла. Спасибо, что ты бываешь рядом!

— Да, пожалуйста! Но, Романов, выброси меня из головы.

…

Единственно чего боялся Рома, что Ириска снова кинется в объятья к Генке.

А ведь у него Маринка уже четвертым беременна. Хотя третьей дочке Катеньке всего годик.

Ириска! Забудь Генку.

Помни лишь меня. Мои лёгкие руки. Мои томные взгляды. Мои чувства к тебе. Мой пожар в душе. Мой огонь. Я горю в нём, не сгорая. Я твой – навеки.

…

Многим уже надоело это слово «война». Хотелось одного слова «мир». Просто мещанский обывательский здоровый мир. Но он был военный.

Тяжёлый военный мир.

— Кто поедет в этот раз? – спросил шеф на планёрке. – Ирина Ивановна? Романов? Темкин? Корзинкины? Надо отвезти груз.

— Я бы поехала! – кивнула Ириска. – Но с условием, что Рустем Рустемович не сбежит на полпути. И не бросит нас погибать в центре Д-ка!

— Когда это я вас бросал? Просто синий проект солнца как раз уходил в розовый мираж. –

Отшутился Рустем Рустемович.

— Что? – изумился шеф. – Такого быть не может. Светка, а, Светка, составляй гороскоп.

Шеф грозно взглянул на жену:

— Немедленно!

11.

Синяя полоса тумана.

Огненный флаг солнца.

И песня Ромы. «О чём мечтают женщины? Чтобы похудеть. Что бы хорошо выгляде-еть. А моя мечтает о победе! Поэтому едет, едет. А куда она всё стремится? Чтобы сбить мавиковые птицы…»

Рустем Рустемович ехал по привычной дороге две ночи. Пассажиры: Корзинкины и Митрофанова спали на заднем сидении. Романов дремал на переднем. Темкин устроился посредине, подоткнув колени под себя. На сей раз шеф выделил абсолютно новенькую «Газель». Из груза была в основном вода, также несколько коробок макарон и тушёнки. Бинты и вату упаковали в коробку из-под Озона. В многочисленных пакетах ютилось печенье.

«Ты не ездил!» — кричат те, кто точно не ездил.

«Такого быть не может!» — говорят, те кто не видел именно такого.

На самом деле работа волонтёров разная.

Можно помощь кому-нибудь передать. Можно просто выслать по почте. А лучше всего перевести деньги: и всё, что надо люди купят через маркетплейсы.

На сей раз дорога растянулась на три дня. Много останавливалось. И отчего-то выпивали сухое красное вино.

…мысли Ириски были обострёнными, она даже на дорогу толком не смотрела. Лишь вглядывалась в пейзажи, не запоминая их. Мамочка, мамочка, лишь ты знаешь, как мне худо. Ты стелешься коврами полей, жжёшь солнцем, волнуешь ночным ветром. А ведь я такая песчинка, зачем я растоптала сердце Ромы, а мне ещё мало показалось я его разбила на кусочки. И этого мне показалось мало, я его размяла на песчинки. Надо будет извиниться. Это так просто:

— Рома, прости меня…

А он в ответ:

— Я не обиделся. Счастлив я. И хорошо, что ты позволяешь мне просто находиться у твоих ног. Все мужчины – охотники. Я готов охотиться всю жизнь. Раскладывать невода, ставить сети…

— Ага, а ещё закидывать удочки с крючками, чтобы на тебе рвалось платье. И тело в клочья…

Засмеялся Агамемнон. – Ты поаккуратнее с капками и ловушками, Роман Романович! Можно своим арканом задушить женщину!

Корзинкины дружно рассмеялись.

Рустем Рустемович довольно усмехнулся.

Рассказывать про дорогу, словно разматывать длинную ленту. Здесь и узкие проезды, и светофоры, и бесконечный встречный поток. И солнце в глаза.

Дорога, дорога…

Туда.

И обратно.

…

Когда возвращались, то оказалось, что Корзинки выпили. Рустем Рустемович возмущался: ну, как можно? Это запрещено! И опасно.

Несколько раз Корзинки просили – остановиться, чтобы выйти.

Рустему Рустемовичу приходилось останавливаться.

Но через пару часов он не вытерпел и гаркнул: Всё! Последний раз. Тут вам не дискотека!

Ириска смотрела безучастно в окно. Когда Агамемнон подсел с ней рядом, она поёжилась. Но ничего не сказала.

— Прости меня…

— Прости…

Бывший возлюбленный взял Ириску за руку. Но она снова была безучастной.

Всё осталось позади в ином мире. В прошлом. Там ещё был жив Лерлерыч. Жива девочка. Верке ноги не оторвало. Татьяна тихо улыбалась и была жива. Был баланс. И казалось, что вот-вот придёт мир.

В настоящем не было слова «прости», была глухая стена.

Корзинки начали громко и невыносимо спорить:

— Мы никогда, никогда не сможем сломать хребет этим нацикам! – закричал Саша так, что Ириска вздрогнула. Она словно проснулась, ибо её сон не мог прервать даже многочисленный флирт Агамемнона.

— Вы пьяны. Вы нарушили дисциплину! – возмутился Рустем Рустемович. – Я тут уже третьи сутки за рулём. Я почти один разгружал мешки с гуманитаркой, если бы не Романов, то вообще бы ничего не выгрузили. Я…я…сейчас вас высажу.

— И пожалуйста! – завопил Николай. – Сами доберёмся!

— Тоже мне доберальщики! – Рустем Рустемович нажал на тормоза «Газели».

…тиха украинская ночь.

…редкая птица долетит…

а вот нередкая долетит!

— Это опасно! – возмутился Агамемнон. – Нельзя останавливаться в поле без нужды. Можно на ДРГ нарваться. Можно под дрон угодить. Здесь нет ПВО, как в хороших местах. Нет даже укрытий. Рустем Рустемович, гони до города. Немного осталось. Там я с ними разберусь пополной!

Роман привстал на ноги.

Машину неожиданно хорошенько тряхнуло. И она, сама взвыв, встала.

— Колесо, наверно? – нерешительно спросил Агамемнон.

Все уже порядком устали. Есть такое понятие – выгорели. Хотя никто особо не горел. Но внутри у каждого, словно тёмные угли тлели.

И вокруг – терриконы!

Большие, как египетские пирамиды Хеопса.

И не надо лететь на край земли. Приезжайте сюда и глядите сколько вам угодно на огромное солнце, медленно выползающее из-за горизонта. Вдыхайте аромат степи. И молитесь неземному и великому.

— Да, оно, леший его забери! – Рустем Рустемович обречённо вздохнул. – Чуть-чуть не дотянули до границы…

— Будем менять! – Роман потянулся, он понимал, что от Корзинкины пользы мало: будут виться под ногами и спорить. Вообще, они спокойного нрава, но сегодня, видимо, их так укачало и так разобрало от жары и спиртного, что пружины внутри них находящиеся, выпрямились и никак не хотели сжиматься.

— А вам, Корзинки, молчать! – громко приказал Агамемнон. – Из-за вас нам теперь тут торчать под открытым небом. – Эй, Рустем Рустемович, где твой Рэб? Доставай ружье охотничье, я покараулю!

…словно нарочно налетели несколько штук вражеских птичек.

Они появились сами собой откуда-то сверху, стали пикировать.

Агамемнон вскинул ружьё. Он с детства неплохо стрелял. Даже участвовал в соревнованиях по метанию дротиков и тарелочек.

Сегодня навыки его должны сгодиться! И послужить на помощь людям.

— Ты меткий стрелок, вон жене уже пятого ребёнка заделал! – выкрикнул Рустем Рустемович, пытаясь отвинтить застрявший болт на колесе.

Пот лил по лицам путешествующих.

Корзинкины в страхе притихли, суетясь возле Газели.

Агамемнону удалось попасть по двум их четырёх птичек. Третья сама вспыхнула в небе и, шикнув, свалилась вниз.

Рустем Рустемович напрягся до неузнаваемости. Шустро, шустро снял пробитое колесо, ворча на всех подряд, крича на Корзинкиных, чтобы те держали домкрат, не выпуская.

На самом деле – человек существо неуклюжее. Машина, робот, ИИ намного планомернее и прагматичнее. Запущенный дрон летел по цели.

А цель сегодня была одна – русский человек! Наш герой, сражающийся против фашни. Наши гуманитарщики, отвозящий грузы. Наши простые бабушки. Дети.

От дрона увернуться сложно. Ты вправо, он за той вправо. Ты влево – он за тобой влево. Его скорость выше твоей. Его сноровка страшнее. И он несёт смерть.

Твою смерть.

Она выглядит именно так: моторчик, пропеллер. Игрушка. Но эта игрушка несёт мину. Или боезаряд.

Вот сколько раз Ириска играла с сыном, запуская вверх бумажных змеев! Сколько раз они отпускали в небо игрушечные вертолётики?

А теперь на неё летел этот игрушечный вертолётик, запущенный чужим сыном.

На эту смерть собирали второй половиной мира.

Она анти-агапе.

Собирали враги, предатели, братья небратьев. Строили заводы для убийств. Тонкие пальцы хохлушек паяли металлические части, предки лыбеди. И это страшно, когда предают свои. Собирают на твою смерть. На смерть детей. На смерть беззащитных бабушек. На смерть Лерлерыча…

«Ириска! – крикнул Агамемнон. – Беги. Беги!»

Но ноги от страха у неё словно приросли к земле. Корзинкины разбежались в разные стороны. Один вправо, другой влево. Бежали, такие похожие друг на друга. Вот дроноводу – беда, за кем гнаться? Словно размножились эти русские, из одного два стало! И какой смыл бахать по ним? Они ж двоятся на ходу. А затем ещё увеличиваются в шестнадцать раз. В тридцать два. В шестьдесят четыре.

Агамемнон, понимая, что в последний дрон не попадёт, метнулся за дерево. Рустем Рустемович, откинув колесо, прикрепив целое, не рваное, сиганул в машину. И решил спасти хотя бы «Газель», завёл метров, метнулся к дороге. Лишь Ириска не шевелилась, не двигалась с места:

— Беги, беги, что ли!

— Да убегай ты!

— Скорее!

Что думает человек, понимая, что вот-вот тебя не станет? Какие мысли приходят? И правда ли, что вся жизнь проносится пред тобой в едином вихре?

Правда.

Ириска увидела сына. Маленького. Он лежал в пелёнках. Когда сына принесли первый раз на кормление, то он не был розового цвета, наоборот бледненький, желтушный, крошечный сынок.

А затем он танцевал брейк-данс в пятом классе.

Первая сигарета в седьмом.

Первая любовь в десятом классе.

И бабушку Ириска вспомнила, это была такая невысокого роста добрая старушка.

И мужа вспомнила Ириска. Они прожили всего три месяца. Муж погиб в пьяной драке, его убили в подъезде из-за шапки. Тогда в городе пронеслась серия убийств. Сначала снимали с человека шапку, а затем молотком по голове – и всё, нет человека. Значит, шапка ему не нужна. Шапку несли на рынок на продажу.

Убитый муж лежал в гробу, поджав губы.

Но как, как в жизни Ириски появился Агамемнон? Ромка его звал Генкой. Маринка – муж мой!

А Ириска помнила лишь одно: лежат они, обнявшись, слушая стук сердец друг друга. А затем бывший возлюбленный предал мечту высочайшую! Как он смел?

И вот теперь Ириска слышит голос бывшего:

— Беги, беги!

И затем стало как-то подозрительно тихо.

Ириска помнила инструкцию: если в вашу сторону летит дрон, то бегите в направлении деревьев, огибая ствол, прячьтесь там. Лучше добежать до любого укрытия. Но не спешите догонять своих товарищей, иначе сами погибнете и друга уложите!

Куда бежать? За Корзинкиными нельзя – пусть живут. Догонять Газель Рустем Рустемовича – глупо. Сделать прыжок в сторону Агамемнона, значит, сделать вид, что она его простила, о чём он просил тысячу раз, подходя к Ириске:

— Не думай плохо обо мне…

А выражение глаз сугубо виноватое. И похотливое.

И все-все в отделе знали, что Ириска не равнодушна к Темкину, что они встречались некоторое время. И что Ириска бросила возлюбленного из-за того, что он постоянно чпокал Маринку. А та назло сопернице рожала и рожала. Уже шестой ребёнок был на подходе. «Вот как я могу! Генка – мой. А ты, Ириска, лишь – мимолётное увлечение. Давалок много, а жена одна!»

Ромка, который успел отбежать на значительное расстояние, понял, что Ириску надо выручать. А попросту – спасать! Она не должна отдуваться за всех. В конце концов – дрон общий.

Роман что есть духу помчал к Ириске. Шаг. Ещё шаг.

Он схватил её, повалил на сухую траву. Опрокинул женщину навзничь и лёг на неё.

На военном языке это называется: закрыл собой.

Оказаться сверху – была его давняя мечта. Сколько раз прикрыв глаза, Роман представлял, как подминая её сладкое тело, раздвигая её ноги, он окажется наверху в любовном экстазе, И будет целовать шею, грудь, водя языком по соскам. Путаясь в её волосах, целовать ушки и гладить нежную кожу на висках. Приговаривая «Любимая!» «Единственная!» «Моя!»

Сброс разорвался как раз между лопаток, выворачивая куски мяса вместе с сердцем, влюблённым навеки и навсегда.

Рома-а-а.

Кажется, звала мама. И её рука была на его затылке. Нежная и тёплая.

Рома, смерти нет! Есть полёт в небо.

Поднимаясь над степью, Роман Романович Романов видел, как его кровь расплылась пятном на теле Ириски. А сама она, приподняв красивую голову свою, смотрит Роману в глаза. Удивление и восторг были в её глазах. Бесконечная благодарность за то, что он спас её – Ириску. И губы Романа прошептали:

— Спасибо, что разрешила отдать за тебя жизнь!

Роман понял: если бы ещё немного ему удалось пожить, то Ириска смогла полюбить его. И это была бы та самая агапе.

Как в деревне нельзя без непогрешимого человека, так в коллективе нельзя без него. Любая общность на безгрешном человеке держится. Нет анти-грешника – общность гибнет. Деревня исчезает с лица земли. Город пропадает. Тонет, что Китеж.

Поэтому столько много пропавших, канувших в небытие сёл.

Засохших колодцев.

Исчезнувших городов.

Нужен земле нашей тот самый человек, держащих мир наш!

И он у нас был. Благодаря ему армия наша успешно наступает. Идёт вперёд. Города стоят. Сёла не вымирают.

Имя его – Романов.

И текли реки. И росли деревья. И золотилось солнце.

Спасибо, что разрешила мне починить твой смеситель.

Спасибо, что разрешила мне любоваться тобой.

Спасибо, что разрешила мне помогать тебе.

Спасибо, что позволила мне спасти тебя.

Любовь долготерпит! Любовь помогает. Любовь жертвует.

Абсолютная любовь. Вот она – на расстоянии ладони.

Девятое мая, как Новев Ковчег.

Его собирали мы целой страною

из слёз матерей, из разбитых телег,

сожжённых домов собирали весною.

Из страшного горького ада блокады,

из вещей Седьмой собирали симфонии,

из всех 800 тяжких дней Ленинграда,

из детских тетрадочек тоненьких.

Его собирали из Крепости Брестской,

из Курской дуги,

соловьиной заставы.

9 Мая, как символ: не лезьте

враги к нам ни ради наживы, забавы.

И снова настала пора – собирать нам

наш Ноев Ковчег, собирать нам победу,

супротив взбесившихся, кто были братья,

супротив взъярившихся тех, кто нас предал.

Победа – славянское слово большое

то, что после бед наступает обычно!

Давайте помянем всех наших героев,

всех вместе.

И каждого лично!

Светлана Леонтьева