Аннотация

Рецензия представляет культурологический анализ поэтического сборника Анны Поповой «Стихофразы» как проявления неотрадиционализма в современной русской литературе. Автор — Лариса Дмитриевна Беднарская, доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка ФГБОУ ВО «Орловский государственный университет им. И.С. Тургенева» — исследует уникальный жанровый синтез, в котором фразеологические единицы народной мудрости становятся источником поэтической медитации, инициируя диалог между индивидуальным и коллективным сознанием. Рецензия раскрывает герменевтическую природу стихофраз как пространства читательского сотворчества, где субъективные ассоциации поэта порождают множественность смысловых интерпретаций. Особое внимание уделяется антропологическому измерению поэзии Поповой — благожелательному проникновению в глубины человеческой души через монологическую структуру стихотворений от первого лица. Анализируется синкретичная форма стихофраз, балансирующая между графическим стихом и прозаическим ритмом, между традицией и новаторством. Рецензия демонстрирует, как в творчестве Поповой реализуется русская философская традиция понимания художественного образа как средства постижения невыразимого, где язык поэзии открывает тайные смыслы бытия — от частных человеческих драм до философии всеединства и памяти поколений.

Размышления о «Стихофразах» Анны Поповой

(Стихофразы. Орёл, 2015; 2-е изд., испр. и доп. Орёл, 2021)

В последнее время появилось определение нового направления –неотрадиционализма – типа художественного сознания, отображающего целый круг явлений в русской литературе XX–ХХI вв. Его отличает стремление к новизне в пространстве традиции, осознанная работа с традиционными формами во всём их разнообразии, но в новых формах, приближающих автора к читателю. Устанавливается диалог с Другим во множестве его проявлений. А. Попова, профессионально изучающая фразеологию, предваряет сборник предисловием, объясняет, что́ роднит народный перл мудрости фразеологизм со стихотворением. Фразеологическая единица многомерна, символична, образна, обращена к разуму и эмоциям, точна и неповторима, ёмка и лаконична. Народный образ, прошедший через поколения, сжатый в семечко, обещающее новую неповторимую жизнь, рождает новые образы – уже субъективные – «мои». Но субъективные ассоциации автора отзываются в читателях и в свою очередь вызывают новые ассоциации-образы. Так начинается сотворчество, у которого нет границ…

Интересно, что автор выбирает фразеологические сочетания, не потерявшие связи со свободными словосочетаниями – оставляющими больший простор для размышлений, уводящих поэта в беспредельный мир чувств, душевных и нравственных переживаний. Фразеологизм находится на стыке отстоявшегося словарного понятия и образа, который надо оживить, пробудить…

Поэт создаёт волшебный круг: от субъективного образа неведомого творца, положившего начало фразеологизму, к образу всеобщему, принятому народом, и от него опять – к субъективному миру поэта. И от него опять к непредсказуемым ассоциациям читателей, каждый из которых имеет право на своё прочтение. Так высвечивается суть художественного образа – слияние многих представлений в гармонично-нравственное единство на основе совпадения общего и индивидуального восприятия – не полностью, а в каких-то моментах, раздвигающих горизонты развития смыслов, одновременно разных и общих: «Свою личность можно постигать, только узнав её в другом» (М. Пришвин). В точке совпадения яркого индивидуального образа с общим национальным представлением о нём происходит общая радость узнавания, поэтому стихофразы – своеобразные амальгамы индивидуального и общего, оставаясь в душе читателя, требуют развития. Поэт, предлагая свои ассоциации, приглашает читателя к сотворчеству, к развитию предложенной им ассоциации. Художественную форму создаёт, прежде всего, авторское отношение к миру с помощью языка, а язык образный – это средство не столько выражать уже готовую истину, сколько открывать прежде неизвестную: «язык есть средство понимать самого себя» (А.А. Потебня. Мысль и язык). Читатель, познающий мир через текст, имеет возможность трактовать образные смыслы в зависимости от собственной интеллектуально-нравственной подготовленности, уровня развития своего сознания.

Погружаемся в мир души поэта… Выбор мною стихофраз тоже субъективен – то, что в первую очередь зацепило, вызвало эмоцию, душевный отклик… Это тот образ, который расширяет круг понятий, открывает их тайные смыслы, истолковывая их на свой лад – мысль свободно летит, куда хочет… Из всех способов хранить и передавать жизненно важную информацию язык поэзии, художественный образ в наибольшей степени способен выразить невыразимое. Единственно рождённая метафора расширяет структуру стиха, не укладывается просто в слова. Поэт сомневается, что стихотворная магия поддастся «грамматическому анализу». И всё же… взгляд со стороны позволяет понять сокровенный смысл человеческого существования, осознать, почему ритм стиха, его образы вызывают трепет сердца.

Что же это за мир раскрывается в стихофразах? Кредо автора – всегда внимательный благожелательный взгляд, сочувствие, глубинное понимание той души, о которой он пишет. Это позволяет взглянуть изнутри, понять суть этой души, расшифровать то, что всегда скрыто, непонятно самому человеку. Большинство стихофраз написано от первого лица. Так автору удаётся «выйти из себя» (М. Пришвин) – стихофраза превращается в сокровенный монолог персонажа, раскрывающий глубины его души. Автор проникает в душу каждого персонажа – говорит из его души. Так рождается новая форма.

Графический стих незаметно растворяется в прозаических с виду строках. Но в поэзии главное – ритм, а не рифма, впрочем, разрушенная стихотворная строка тоже опирается на рифму. Автор, проникая в глубины человеческой души, начинает не доверять стихотворной строке, она его ограничивает. «Марсианский язык» (Ю. Лотман), шаманизм, допускающий к осознанию единства мира, к которому стремится каждая душа, требует синкретичной структуры.

Смысл бытия – всеединство, а не только жизнь отдельного персонажа. За каждым образом вскрывается всеобщность нравственных проблем, с которыми живёт каждый человек. Кто-то справляется с жизненными трудностями, а кто-то нет – у каждого своя судьба, но к каждому автор доброжелателен – принимает всех.

О чём стихофразы? Обо всём на свете… Самые разные судьбы – самые разные ассоциации… Не будем отходить от Оглавления: оно тоже ассоциативно… Быть на высоте. Первая ласточка. За семью замками. Меж двух огней. Впадать в детство. Уходить в себя. За каменной стеной. Лёгкая рука. Бабушкина… Подруга. Свет в окошке. Две стороны одной медали. Сестра и брат. Чёрно-белая зависть. Терять почву под ногами. Жить сегодняшним днём (Усталость). По себе руби берёзку... и др. Это неисчерпаемый источник сотворчества, приглашение вместе подумать о главном, быть внимательнее к окружающим людям, и прежде всего, к самым близким, которые больше всего страдают от нашего невнимания. Точка зрения автора не истина в последней инстанции, но пример благожелательного внимательного взгляда на окружающее. Стихи подобраны так, чтобы показать многообразие мира. Щедрая россыпь неповторимых, впервые найденных метафор, которые сразу проникают в сердце, делает образы яркими, понятными «из глубины», они сразу запоминаются надолго, потому что находят сочувственный отклик в сердце читателя…

Это наивно-искреннее уважение поэта к скрытой сути жизни «водителей народов» («Быть на высоте»). «Тяжела ты, шапка Мономаха»… Власть сопровождает одиночество и вечная борьба за место под солнцем, мудрый взгляд проницает клевету и зависть, предательство друзей и соратников, отдаление от «детей и детищ»… В представлении автора это именно идеал… А чуть дальше – стихофраза «Делу венец» – о том, как рушится заслуженная власть: промашка? трагический случай? Вселенская хула сравнивается с терновым венцом… И тут сочувствующий взгляд поэта рядом:

«Позволь же, я белой повязкой кровавые капли утру…»

К сожалению, мы видим, что делает власть с людьми… У меня эти фразеологизмы рождают другие ассоциации – не о власти и её ответственности, а о духовной высоте, о вечном стремлении подняться над земной засасывающей болотиной… Многие не выдерживают («Рыцарь на час»). А позже приходит другое: «Ещё раз о маленьком человеке» – вечная тема русской литературы, по-разному воспринимаемая в разные эпохи. «Тесто жидкого замеса», «щепочка… из тех, что только так слетают с топора при рубке леса» проживает свою судьбу. Таких людей – миллионы, у них нет сил вырасти «из собственной души, из собственных “шинелей” и “футляров”», всю жизнь они «зависят от врачей, чиновников и всякого начальства». «Но если вдруг… беда, гроза, война», «они поднимутся, расправят плечи – о эта воля, этот гнев и нерв, и вера, и стремление бороться». Поэт зорко видит эти живые процессы и радуется им – это наша надежда на будущее:

«И выйдут – на защиту. И взрастут, сплочённые одним священным кличем… И грозное величье обретут, не думая гоняться за величьем…»

Рядом удивительная стихофраза «Первая ласточка», написанная до кровавых военных событий – как преддверие нескончаемой военной эпохи:

Я ласточка,

я выбралась едва

сюда, где каждый дом покоем встретит…

Я весточка

с полей, где жар, и бредит

полынь-трава,

 —

я горсточка,

я вера, я зарок –

среди прогалин, заревом обвитых,

средь изболевших, обожжённых, битых

сухих дорог…

Прерывистый ритм передаёт трепыханье крылышек вырвавшейся из огненного марева ласточки. Поэт предчувствует огненный пламенеющий мир, в котором мы живём сейчас…

Поэт пишет об истинной любви, не выставляемой напоказ, но которая творит чудеса, перерождает любимого, возрождает его душу, спрятанную «За семью замками», причём слово любовь вообще не произносится. Любовь взламывает замок за замком, выпрастывая из железного парадного панциря одиночества, измен прежней любимой, предательства близкого друга, разочарований и отчаяния, ещё живую душу: это любовь активная.

Я долго шла, и вышла я к рубежу,

где сердце в клетке: светится ли, искрит…

Седьмой открыт.

Не бойся, я не вхожу.

Достаточно и того, что седьмой – открыт.

Последняя оговорка говорит об истинной любви: спасаю тебя не для себя, а – для тебя, чтобы ты – воскрес…

И другая любовь в стихофразе «За каменной стеной»: «Я живу с тобой, за тобой, в тебе, я всего лишь хижина, ты мой усталый град». Это образ могучего замка и хижины – «точки на карте»: «я стелюсь, как мох, лаская твои стопы». Что там за стенами? О чём мечтает «хижина»? Манящая и страшная свобода?

…и дорога, от солнца белая, и ковыль,

и холмы, холмы – как будто морская рябь…

Выбор сделан:

Я живу за стеной – за спиной – здесь ветра слабей,

здесь и грозы льнут не ко мне – к твоему плечу.

Я умру за тебя. С тобой, за тобой, в тебе.

Я не вижу, а что там дальше… и не хочу.

Кто осудит?

Дальше удивительно проникновенные стихофразы о бабушках, вернее, мечты о бабушках. Свою единственную бабушку автор видел редко. Она уже дитя – сегодня ей 90. Она уже здесь и не здесь, но вся проникнута любовью к родным, которые искренне о ней заботятся, она не в тягость – видно, много сделала добра своим и «не-своим». Она уже в детстве, которое «ждёт своих бродяг», там, где «речка, память ждёт… щелчка, рябит вода, дробятся лики… как телевизорные блики на переклеенных очках». Детали завораживают – разрушенные стихи опять собираются в единое целое, за которыми опять любовь:

Дорожки солнечных полос. Пришёл ноябрь – озябшим, голым. На солнце – мягким ореолом легчайший пух её волос.

Этот «легчайший пух волос» в скупом свете ноября стоит перед глазами. А может, ещё поживём?..

А другая бабушка ещё деятельна – вечный двигатель, добрый дух большой семьи («Лёгкая рука. Бабушкина…»). Всё успевала бабушка – и стряпать, и шить, и нянчить, растить детей и внучат, жила с песней, питала жизнь вокруг себя своей любовью – ни минуты без работы до самой старости, и всегда многотрудная работа – в радость. «Силушку остатнюю время вычло, чтобы нам прибавить в грозу-метель. Хочется погладить. А непривычно, и у нас не принято. А затем…» И всё-таки мимолётная ласка запомнилась – ощущение лёгкой бабушкиной руки хранится всю жизнь…

Автору дороги не только любовь, но и дружба («Подруга. Свет в окошке»). Эта дружба с юности и на всю жизнь… И опять – не конкретный образ, а впечатление, пронесённое через жизнь… «Медовое солнце глаз» такое же живое, питающее энергией близких несмотря ни на что, притягивающее к себе как свет в окошке…

В каждой стихофразе совершенно разные ритмы. «Уходить в себя» – значит «уходить – в надоевшего странного некто», который разочаровался в работе, друзьях, творчестве. Душа стала малюсенькой, сжалась в комочек – «не люблю себя»! Рваный ритм рваных мыслей рассыпающейся личности:

…пусто – во мне.

я вне.

явно? неявно?

яблоня

возле окна колышется пьяно…

смех в подворотне…

Кто виноват? И звучит мольба:

пожалуйста, разор-вите

круг…

И опять глас вопиющего в пустыне: живую душу засасывает, обескровливает бешеный ритм повседневной жизни, бессмысленная круговерть настоящего («Жить сегодняшним днём (Усталость)»). Ничего уже не радует:

только распухшее чувство долга

комом в горле

перекрывает нам кислород.

Слово можно! определяет ритм стиха как последняя надежда изменить свою жизнь – а смогу ли?..

А что же тёмные стороны жизни? («Две стороны одной медали. Брат и сестра»)? Это трагедия сестры, потерявшей брата ещё при его жизни, превратившейся из сестры в рабу:

Ты был – и опора, и щит.

А стал – полноводный источник боли.

Поражают неизбывность и безграничность горя, из которого нет выхода.

Автор пишет о душевных драмах и трагедиях, не видимых извне. («Сделка с совестью»). Вопиёт потерянная совесть, которую заменил параноидальный страх утратить завоёванное, добытое в лютой борьбе… Кричит в никуда о трагическом одиночестве «осколок звезды» сын знаменитой мамы, жизнь которого убита уже с детства – «дальше хоть волком вой» («Маменькин сынок»).

Второе издание «Стихофраз» выросло вдвое. Прибавилось размышлений о том, что противостоит врождённой благожелательности. Автор ищет ответ на вопрос: почему так происходит? Открывается оно стихофразой «Нить жизни», заканчивается стихофразой «На роду написано». Это – о вечном времени – о вечном жизненном круговороте. Возвращает к этой мысли и последняя стихофраза сборника. Это постоянное ощущение вечности живёт в душе Поэта: Всё в мире взаимосвязано, ничто не умирает, остаётся в душе и питает её:

Никто не покинул: по-прежнему здесь и свой.

Не бросил кутёнком в отныне пустом мирке.

Память оживает каждый раз, когда поэт чувствует шершавую живую нить на своём запястье: «И мне, живой, тепло оттого, что кончик её – в руке». Это источник радости жизни, нейтрализующей все горести мира, родник надежды, веры:

Я верю, что мы идём… всё равно идём.

Пока на запястье теплится узелок.

Стихофраза «На роду написано» – о связи времён, о единстве мира. Весь мир ушедшего прошлого и будущего в душе Поэта – он живой, будоражащий, рождающий новые эмоции и размышления:

Кто мне пишет, года листая,

боль и память свою даря –

многодетных крестьянок статных,

обедневших степных дворян,

белый лик – небывало кроткий,

чей-то дух неземных высот.

Память о войнах, о погибших деде и прадеде тоже живёт в душе.

А рядом с прошлым мир будущий: это «далёкий правнук. Он кудряв и зеленоглаз, симпатичный такой парнишка. Только странный – и видит нас».

А настоящее в душе Поэта – «точка пересеченья в многоточии у судьбы». Значит, судьбу можно выбрать, повлиять на её свершенье, уйти от того, что на роду написано?

На сердце, прежде всего, легла стихофраза «Медовый месяц» – о потерянном счастье. Удивительно, как рождаются образы вершинного счастья жизни – море, солнце, любовь, отдача счастью вдвоём до изнеможения… В любимой заключён весь мир:

Спи, отдыхай, супруга.

Будешь морской царевной.

Мягкий загар двухдневный –

донниковый, кипрейный, бархатно-нежный.

Спишь, и солёная кожа

кажется – карамельной и леденечной.

Так не подходит к этой юной бесшабашности, любовно-гордящемуся взгляду слово супруга… А теперь – «угли после пожара»… Почему закончилось счастье? Но и в новой жизни без неё осталось то незабываемое:

На голубой подушке – спутанные колечки.

Серебряный месяц.

Гречишный мёд.

И опять совсем недалеко тайная зависть близкой подруги, бьющая влёт («Пятна на солнце», «Ящик Пандоры»), и боль (за что?), видимо, хорошо знакомая автору.

Появляются стихофразы о «чужих («Золотая середина»). Помудревший поэт замечает их тоже и удивляется, но точно метит словом… Имя им легион:

Всего добился и живу не хуже соседей, сослуживцев и друзей… Я, дескать, раб? – а что плохого в рабстве, покуда есть нормальный господин. Я ловок, изворотлив, нем как рыба. Ценю то пенье, то вороний грай. Я не в хвосте состава, и спасибо. На кой мне сдался ваш передний край.

Некоторые стихофразы тщательно зашифрованы, прежде всего, те, что о таинстве творчества («Святая простота») – творческая судьба в трёх монологах. Начало: «Дитя моё, да что ж понаписали вы… Порвите. И простите старика». Потом долгая трудная творческая жизнь, полная сомнений в себе. И вот уже лирический герой в роли мэтра, объявляющего приговор девочке, которой «творчество – увы, не по плечу»… И опять за текстом – тайные сомнения: прав ли я?

И опять женские судьбы – несчастливые… Одна «по кускам растащена», живёт не свою жизнь: «Ты не уйдёшь. Повязана. Всё в порядке» («Руки связаны»):

Я покупаю душу. Подводит выдержка.

Кокон дрожит. Указания и упрёки.

Руки дрожат. Я, похоже, свалюсь. Не выдюжу.

Только и держат – невидимые верёвки.

Так жаль её, не находящую сил сбросить кандалы…

Другая всю себя отдаёт работе – опора коллектива, «безнадёжный трудоголик», – а другой жизни нет («Архивная крыса»). Но одиночество не растворяется в работе, раздражение и даже злоба на жизнь только нарастают. Где выход из этого кокона?

Третья – на пороге несчастливой замужней судьбы из-за неправильного выбора («По себе руби берёзку»). А душа болит обо всех – о счастливых и несчастливых… («Время лечит»):

«да ничего Оно не лечит» – живая душа всегда болит, потому что она – живая.

«И ничего уже не лечит. Лишь отвлекает и болит…»

За отдельными судьбами стоит великая философия человека – философия нескончаемой жизни и великих уроков любви…

В трудах русских философов (А.Ф. Лосева, С.Н. Булгакова и др.) гносеология превращается в герменевтику: главное – не столько открытие нового, сколько истолкование зашифрованных смыслов открытого и давно известного, стремящегося к нравственному идеалу. И здесь на первом месте Слово – художественный образ, который создаётся в процессе ассоциативного мышления – главного преимущества Божьего человеческого разума.

Ассоциативный образ настолько многослойно сложен, что он всегда загадка, которую нужно разгадать, реконструировать в фантазии. Это «языковая почка», потенциально готовая распуститься в нечто неповторимо прекрасное – для каждого – своё – как интуитивное осознание высшей гармонии, не отделимой от нравственности. Именно это читатель постигает в стихофразах и начинает думать по-своему, продолжая их жизнь…

Лариса Дмитриевна Беднарская,

доктор филологических наук,

профессор кафедры русского языка

ФГБОУ ВО «Орловский государственный университет им. И.С. Тургенева»