Крейслер улыбался всем новым знакомствам разом, Индия была страной совершенно особо наполнения, словно вся ее почти-экваториальная плодородная земля давала о себе знать. Индия по-прежнему напоминала Крейслеру Англию во всех ее возможных проявлениях. За сквозняками длинных коридоров, и джунглями нараспашку, с их звуками и парами, узнавались знакомые улицы английских городов, словно индусы копировали эти улицы, не отдавая себе в том никакого отчета.

Дороги здесь были со страшным движением навстречу, и были они тоже построены англичанами. Крейслеру мерещились тигры и носороги, которые по какой-то причине должны были преследовать его здесь, когда павлины громко кричали по всей закрытой территории священного предприятия, а заунывный голос буддистских монахов доносил до него особые смыслы.

Крейслера удивляло здесь все. Он особо рьяно принялся за работу, подгоняя себя во всех возможных направлениях, надеясь, что его замечательные спутницы помогут отключиться от собственного мира переживаний, и обрести покой.

Он снова думал о Марианне, представляя ее здесь, и не в состоянии представить ее здесь, думая о ней, в том или ином ключе, вновь и вновь понимая, что религии здешних мест были Марианне вовсе не свойственны, хотя она часто бывала спокойна, как некоторые из тех замечательно тихих людей, которые встречались ему на пути.

Он силился ощутить долгие охотничьи вылазки белых, суровые голоса людей из подземелья, которых выгоняли вместе с собаками, пещеры и надписями, проступающих орнаментов. Он силился вдохнуть удушающие цветы, ощутить их пары, пополам с грязью, силился понять, что привезло его в эту странную страну, где на автострадах сигналили за три города вперед, везли огромные тюки с сеном, которое сыпалось на автострады с бредущими коровами, и где женщины с пристальным взглядом убирали комнаты, оставляя за собой шлейф простоты, странности и ужаса.

Крейслер думал о Лауре, которая тоже словно бывала здесь, вписываясь в окружение значительно лучше. Лаура была здесь словно своя, понимающая, говорливая, веселая, с тоской своих волновых мечтаний и страданий, длинных волос, со странностью собственных переживаний и недосказанных моментов. Лаура словно отпустила его восвояси, похвалив и пожурив на прощание, в своей спокойной вежливой манере, дав понять Крейслеру еще раз, что она очень нравилась ему, и что он приобрел в ее лице дивного спутника, о котором мечтал всю жизнь.

Марианна оглушала его изнутри, сражала, затмевала. Он видел Марианну как огромную Луну на небе, как солнце невероятного размера, которое было красным и тяжелым, необъятным, и, согревая, словно приговаривало его навеки. Крейслер, возвращаясь каждый день домой, по темным улочками перегибов, по странным джунглям этого небольшого городка и одновременно странного делового монастыря, закрытого от людских глаз, собственного мира грез и сказки, словно заново обретал свою жизнь, задавая себе бесконечные вопросы о его существовании.

Время здесь остановилось, его словно не было никогда, оно остановилось как песочные часы в пустыне, которые вдруг ощутили совершенную невозможность своего пути, необъяснимость своего отношения.   Крейслер успокоился, обмяк, осел, потерял напряжение, и перестал заботиться о течение времени. Он шел под руку со своими спасительницами, понимая, что подобного добра и отношения он давно не видел, и не узнает его уже никогда. Он силился понять в чем суть этой цивилизации, и понимал только фразу, произносимую его новой гостьей, которая звучала очень просто и означало лишь одно: В нашей религии нельзя убивать насекомых.

Крейслер думал над этой фразой, когда ехал с ней на мотоцикле, по раскаленной автостраде, когда смущался тому, как плохо вдруг себя почувствовал. Он смотрел на заготовленный план работы, организацию будней, каждодневную поддержку и радость встреч, и удивлялся, что давно не встречал такой самопожерственности без вопросов, такой мудрости понимания и такого ума.

Марианна словно исчезла, снова оставив Крейслера на произвол судьбы, дав ему возможность роста и познания. Марианна благословила Крейслера на свободу, и он снова и снова страдал от этой свободы, совершенно не в состоянии отключиться от того, что с ним было за его долгую жизнь.

От тихо обретал свою Нирвану, осознавая, что все его страдания ушли, словно их и не было, и без мук парил над землей, передвигаясь на встречу своим новым делами и открытиям.

Он тосковал по себе прежнему, и ему совершенно не хотелось вдруг становиться счастливым. Он удивлялся этой возможности как орангутанг, не понявший цивилизации, даже не обижаясь на себя, но постепенно теряя чувствительность.

Почему эта чудесная успокоительная цивилизация отнимала у него привычную чувствительность, он не знал и не мог понять. Но даже яркий город ритуалов и Богов, в обнимку и под руку с его ставшими близкими друзьями, которые целой ватагой сопровождали его, или заводные рикши, обгоняющие его по дивно освещенной узенькой разноцветной улочки, не могли вернуть того ощущения несчастливого счастья, которое дарила Марианна. Его не было, словно оно испарилось, но он вновь и вновь искал ее, потому что не забыл ни теплоты ее губ, ни взгляда, ни смеха, ни тяжелого ощущения потери, каждый, раз, когда она покидала его, и еще больше – когда возвращалась.

«Марианна», — говорил Крейслер и не слышал собственного голоса. «Марианна», — снова говорил он, понимая, что Марианна отпускала его восвояси, надеясь, что он обретет свое счастье, но он упорно не хотел найти его без нее, потому что она была стержнем его деятельности, его радостью и болью, его творчеством и жизнью, его потерей и обретением.

Он простил Лауру, ее игры и стресс, ее постоянное напряжение и надуманный контекст историй. Но Лаура, привлекательная, ослепительная и желанная, и так была здесь, с Крейслером, с его мыслями и тайнами. Он просыпался ночью, в жару пустыни, ее звуками и страхами, чтобы обнять ее, и она мерещилась ему на раскаленных улочках заунывных песен монахов, когда вновь и вновь появлялась перед нем во всей красоте своего природного дара быть красивой. Он мысленно расстраивался от одного желания быть с Лаурой, словно она парализовала его своим статным и чуть высокомерным поведением, обещая еще больше.

Но Марианна не выходила их головы Крейслера не потому, что она помнилась ему близко, не потому, что ее интеллект превосходил всех людей этого мира. Марианне он так много отдал на ее внутреннее созидание и создание в собственной голове, так много связал с ее образом в своей усталой голове, что она вновь возвращалась к нему, словно завязывала ему глаза огромным шелковым платком, который повязывала медленно вокруг его головы, когда он шел во тьму города. шепча на ухо слова заклинаний.

Очнувшись как-то от своих дум, Крейслер зашел в старый город, и долго бродил по его раскаленным улицам. Дворцы розового города Джайпур светились потусторонними орнаментами, возвещая Крейслеру о том, что когда-то давно здесь жил царь или монарх, который видел своих подданных в зеркало, как только они нагибались, чтобы пройти под орнаментную арку, в надежде на встречу.

Крейслер вспоминал свои ранние посещения Индии. Вспоминал, как радужно его принимала эта богатая, ни на что непохожая земля. Вспоминал, что один хан здесь когда-то построил Тадж-Махал, в честь своей жены, которая умерла при родах очередного ребенка, которых было так много в его жизни, и вспоминал то ощущение сказки, которое всегда дарил Тадж-Махал, при приближении, словно открывал тайны оптических иллюзий. Мечта удалялась при приближении к храму, как вывернутая картина Возрождения, описанная ученым, оживая и расширяясь исключительно при отходе на большое расстояние. Эта архитектурная особенность Тадж-Махала и была тем особым фокусом, неожиданным счастьем, удивлением, которые Чудо Света дарило каждому, кто стремился к нему, подходя на более близкое расстояние, но отступая в смятении. Оно дарило счастье, заботу, ощущение пути и цели.

Марианна тоже подарила Крейслеру ощущение цели, она озарила его путь, словно Бог из под небес, научила забывать о внешних силах, и верить в себя. Марианна выковала его как выковывают старинную скульптуру домусульманского пришествия, из старинных недр исконной земли, создавая шаг за шагом чудесные очертания чудовища – чудо из недр далекого океана нездешней земли.

И все же ему недоставало здесь свободы. И это тоже было благодаря Марианне. Марианна было во всем за свободу. Ее сила ума, и отсутствие внутреннего подчинения обстоятельствам делали из этой яркой музы человека стоящего обособленно, человека-тайну, в женственности всего ее облика. Крейслер понимал это, и внутренне старался делать все так, чтобы его дипломатическая функция была выполнена. Он не поехал кататься на слонах, но отдал свои вечера беседе с миссией и медитации, чтобы, укрепившись, словно взяться за свои новые дела, не думая о последствиях, или, наоборот, предугадывая их ход.

В какой-то момент Крейслер оказался совсем близко от торгового центра. В странном предвосхищение он зашел туда, чтобы увидеть огромный магазин, Marks и Spenser, символ старого времени, и английского среднего класса, полный цветных носков, рубашек, брюк, пиджаков, и всего того, что так напоминало Англию. Он понимал, что старое время ушло, бесконечно покинуло его, но английская одежда, столь подробно вывешенная, как сто лет назад, вдруг неожиданно тронула его, как будто бы в отутюженных рубашках он уловил странное напоминание о своей прошлой жизни, и те времена, когда англичане привносили в Индию свою цивилизацию, дороги, и вели себя столь безрассудно и преступно, оставив след ужаса и преклонения на многие годы.

Крейслер медленно двигался вперед, предвосхищая свои новые реалии, задумываясь над ними, с грустью вспоминая то невозвратимое прошлое, которое, несмотря ни на что, манило его неведомыми силами, в общий котлован памяти.

Нина Щербак