Архивариус Линдгорст, чья борода струится настолько серебрясь, будто светлоты заняла у таинственных звёзд, знает нечто запредельное – идущее от тайн древнего Египта, чей лабиринт в три тысячи помещений был соединён с клинописью космоса.

Граф Лейнсдорф, маленький и крепкий, словно туго сплетённый из сухих волокон мускулатуры – в том числе мысли, впечатанный в роскошный, янтарём паркетов и золотом обстановки переливающийся дворец, хорошо знает механизмы государственного управления, и интриги, которые он затевает, намереваясь добиться того или другого, алгебраически выверены.

Конечно, архивариус, владеющий необъятными архивами мысли, знает алгебру, чьи рогатые формулы многое могут объяснить в устройстве мира, но, если б спросить Линдгорста, нужен ли ему подлинный Эль Греко или марка «чёрный пенни», он отказался б, остро сверкнув всевидящими взором.

У графа они есть: как и много других уникальных экземпляров – из реестра того, что произведено человечеством.

Кстати: сквозь портреты, исполненные Эль Греко, просвечивает потустороннее: и в этом сказывается высота, на какую смог подняться художник, чтобы поделиться с прочими, или – ему позволили взойти этой не зримой лестницей из потустороннего хрусталя.

Архивариус…

Впрочем, что общего у него с графом Лейнсдорфом, одним из инициаторов «параллельной акции», чья необходимость ему очевидна даже в большей мере, нежели самомУ последнему императору Австро-Венгерской монархии?

Франц-Иосиф ещё не знает, что он последний…

Общее – горизонт мерцающей схожести – при непроявленности их в физической материи трёх измерений пространства и одного времени – реальность альтернативная, в которой пребывая, каждый несёт свою таинственность, как не зримый жезл.

Граф Лейнсдорф – воплощённое знание политического устройства, сложностей механизмов, определяющих оное; архивариус, одетый мистически, ведает отлаженность мистических рычагов, управляющих реальностью.

…ибо в мире не видимом бытие фей – не такая уж неожиданность, и всё вообще возможно, что вызревало в янтарном дворце мозга Гофмана, и отправившего архивариуса странствовать по миру, или – угадавшего его, остроглазого, существование.

А! кажется у Линдгорста не было бороды: но… ведь Великий Саламандр Атлантиды вполне способен принимать любое обличье: с огнём духа знакомый в не меньшей мере, чем с бытованием прозрачных воздушных сущностей, а с водою уж Атлантида связана так, что и гибель от неё примет.

Земля?

Четыре стихии объединяя заклятием, посильнее абракадабры, Линдгорст способен повелевать духами, и, опекая юношу, влюблённого в чУдную лилию, возросшую в кропотливом горшке, не допустит промаха.

Как не допустит оного и Лейнсдорф – чьи характеристики будут отличаться сухостью стрептоцида.

По-детски наивен, по-барски капризен, но доброжелателен и консервативен до упрямства: из полулегендарных времён цветения Священного Рима перенесён в новейшие, где обветшание стало фактом империи.

Штукатурка особняков осыпается, как осенняя листва.

Граф способен к мимикрии: вращаясь в сферах высот,  непроизвольно выделяется такая способность, как секрет душевных желёз.

Политический формализм Лейнсдорфа выражается в том, что он, в случае необходимости готовый признать себя социалистом, исповедует торжество идеи, не слишком доверяя партийной, или имперской тактике.

Но – равнодушным зрителем ему быть не интересно: он хочет активно участвовать в шевелящихся недрах империи, отсюда и предполагаемый блеск «параллельной акции».

Лейнсдорф убеждён, что народ добр.

Как утверждал пламенеющий кустом идей Жан-Жак – человек по природе добр: ничего, что в подтексте афоризма проступил бобр, выбравшийся из него, и начавший тотчас древо высказывания подтачивать.

А архивариус?

О! на него сложно смотреть – взгляд его прожигает кислотой.

Он любит красивые, чтоб блестели, перчатки, и плащ его широк: раздувается от онтологического ветра, и тогда Линдгорст превращается в таинственную птицу.

(Такой же плащ был у Одина: в том варианте, когда, уже отдав один глаз за вечную мудрость исландскому великану, он проходит жизнью мира, сопровождаемый двумя мудрыми волками и двумя всеведающими вОронами).

Домашний шлафрок архивариуса сверкает, как фосфор; а дом его – триумф уединения, стар и благороден, и ход из него – неведомый никому – уводит прямо в тотальную библиотеку мира: которой, собственно, давно пора заменить сам — обветшавший, как Австро-Венгерская монархия – мир.

Архивариус, помогая Ансельму пройти испытания, показывает ему изумрудное зеркало, искусно сотканное из лучей: тень изумрудной скрижали, утверждающей среди прочего, что внизу тоже самое, что и вверху, мелькает вдохновенно.

Легко одержит победу над любой колдуньей – он, архивариус Линдгорст, отец трёх изумрудно-золотистых змеек: не жалящих, но переливающихся любовью.

Любовь иссякает в мире.

Библиотека, тщательно составленная, как у Линдгорста или Лейнсдорфа, могла б возродить её, что является иллюзией, как и их существование: настолько конкретное, что живописать соседа, который, пыхтя и отдуваясь, теребя пустые сумки, отправляется в «магнит» за массой еды, право слово, князь, неохота.

Александр Балтин