Из цикла «Стальное сердце громыхает в рёбра»

Россия Захара – вся будущая читающая Россия.

Будущность Захара – Россия читающая.

Мир Захара – чтение.

Думы Захара – все дети читающей России.

Алгоритмы Захара – сплочённость всея Руси читающей, объединённость, просвещение, соборность.

Скрипка Захара – первая скрипка читающих.

Мелодии Захара – гимн России, сто песен Степана Разина, таланты России.

Космос, Атлантида, высочайший купол неба – любовь Захара.

ЧЕТА Захара – двоица, дружка, пара, союз, сочетание, как надежда и вера, как любовь и дружба.

Сладкие думы – чета обольщенью.

И ты, Донской, с четой двух соименных…(Жуковский)

Итак, «ЧЕТ-Нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе» — новая книга Захара Прилепина совершает своё кругосветное путешествие. Книга складывалась долгие годы из статей литературоведческих, аннотаций, мыслей, заметок, больших критических работ.

Вещь вполне занимательная, хотя относится к разряду литературоведения. Отчасти это бестселлер, немного ироничного, занимательного, исторического, личностного, индивидуального, очень интимного, общественного, упорядоченного, христианского, советского, атеистического, набожного.

Смесь большого с малым.

Огромного с крупицами.

Планетарного с ядром одной молекулы.

И получилось раздольно. Словно садишься на коня буланого – и в путь. С ветерком! По гривам трав.

И это всегда огромная любовь Захара.

Конечно, приобретая книгу, мне бы хотелось видеть «Санькю- 2», «Туму- 2», «Чёрную обезьяну – Белую обезьяну», я ожидала, что будет сам Евгений Гайдук Николаев, полковое, военное, офицерское. Мне хотелось лезть в окопы, где на трёх досках икона Божьей Матери, грязь, запах, я думала – «ну вот сейчас будут двухсотые в чёрных мешках, как их везли, как ехала Буханка, какие были чёрные лужи, как по краям дороги валялись истерзанные животные вверх синими брюшками, как всходили огромное оранжевое солнце над терриконом». Я приготовила салфетки, ибо всегда плачу. Слёзы сами набегают. Особенно люблю эти вот бабушкины рассказы, как их спасали, а ещё как сапоги в болоте утонули, и солдат шёл три версты босой по снегу…»

Но предо мной «ЧЕТ»

Из разряда Четьи-Минеи.

Из очарования.

То есть чары Чета.

Игра в кости (если можно так сказать), чётки, вышивка крючком, ремень с узлами вчетверо, заплётка, когда девке замуж пора, она плетёт бусы из камешков, и при этом грандиозность виденного завораживает.

ЧЕТ – это четвертина века. И то, что видел Захар, с кем встречался. Сердце билось. Стальное сердце – колокол. Царь-колокол.

Оглянулся – ахнул.

«Уже второй раз, отсчитывая по 13 лет, пишу большой отчёт о случившемся в русской словесности за эти годы. Выходит, больше четверти века я, волею судеб, приглядываю за русской литературой. Исключительно в силу врождённого любопытства и любви к чтению.

Первый мой «Книгочёт», посвящённый прозе, поэзии и публицистике «нулевых», вышел в 2012 году. Там рассматривались книги, опубликованные в России с 1999-го по 2012 год.

И вот минуло ещё 13 лет.

Оглядываясь, вижу: я пришёл в литературу преисполненным счастья, желающим всем или почти всем добра.

Это была юность.

Ещё были живы Андрей Битов, Василий Белов, Владимир Маканин, Валентин Распутин. Я такой старый, что знал их всех. Знал Василия Аксёнова, выпивал с Александром Житинским, разглядывал Владимира Войновича, дружил с Александром Кабаковым. Восхищался Валентином Курбатовым и Виктором Топоровым.

Потом пришла зрелость…»

(ИЗ книги З. Прилепина)

Многие обращаются к Захару – начинающие писатели, зрелые писатели, пишущие, обучающиеся писанию, равные ему хорошие писатели, плохие писатели, скверные писатели, гениальные писатели, востребованные писатели, забытые писатели; думаю, что даже Пушкин и Лермонтов иже с ним, Леонов и Тарковский, Мандельштам и Ахматова – те наши классики, которые так или иначе всё равно нуждаются в разъяснении их позиции, их времени, их долга, их поступков в те времена. (У меня был случай, что я отстаивала имя Марины Цветаевой, которую заклевали в СМИ).

«…Валентин Григорьевич – один из немногих, кто умел это: молчать. Не напоказ, с высочайшим достоинством. Помимо удивительного мастерства, у него и молчанию стоило б поучиться.

…Помню, пробовался я однажды в телеведущие на центральный культурный канал – тоже, видимо, от неумения молчать. Дело было в конце «нулевых». Меня, признаюсь заранее, не взяли – за те же исторические симпатии, что вменялись Распутину в вину даже после смерти.

Я был должен вести разговорный вечер в компании еженедельно меняющихся известных гостей. После записи пилотного выпуска совершенно случайно на глаза мне попались внутренние административные бумаги: итоги обзвона потенциальных гостей. Читаю: музыкант такой-то – «придёт в следующее воскресенье» (ему звонили и записали его ответ), писатель такой-то – «придёт за 200 долларов», поэт такой-то – «придёт, если будет время».

Напротив имени Валентина Григорьевича Распутина было, с его слов, записано: «Не придёт никогда».

ИЗ КНИГИ З. Прилепина

Это из разряда осла с волком не четают.

Писатели – противоречивые, ревнивые, соперничающие друг с другом.

Война литературная = Мир литературы.

Мир Солженицына.

Мир анти-Солженицына.

Мир Проханова.

Великолепие Проханова.

Эту главу я не прочитала. Я её съела.

Остальное выпила.

Так я читала глотками и кусками, обжигаясь, эту книгу.

Будем честны, что у нас сама основа литературоведения 2022-26 года напоминает тоненькую тетрадочку в клетку. Где тот неистовый Виссарион? Где та громада, которая навалилась бы дружно и написал бы целую книгу, такую праведную, прямолинейную, чётким хорошим честным языком. Хочу небывальщины. Именно честной и глубокой мифологии так хочется, нормальной. Искренней.

И вот она – честная!

И вот она – славная!

И вот – она, как крестильня, а ты голенькая, и батюшка молитву читает. И каждое слово – похоже с главами Захара.

Милота…

Но не будем сюсюкать. Жёстче надо, Света, жёстче. Но я растекаюсь, как масляный блин.

«С тех пор я тоже иногда себе позволяю: дядя Толя. Надеюсь. Мариенгоф не сердится…»

Зачем же сердится?

Оно же так хорошо – по-домашнему.

И это часть семьи Захара Прилепина.

Вообще, у Захара семья – это опять-таки Россия читающая. Это его родня! В главе прослеживается путь поэта. Взлёт. Взлёт. Взлёт.

И вдруг отход от высоты.

Сложное и непредвиденное.

Далее – Бродский в ракурсе писателя В. Бондаренко (издание «День литературы») – где Владимир Григорьевич исследует происхождение поэта, описывая храм, где крестили Иосифа Бродского и его крёстную Груню. Как глубоко верующий христианский поэт – Бродский имеет «три пространства от российского, римского, американского. Спорить не стану. Но империй больше. И что самое страшное в империях – это возвышенность над не имперским.

И ещё, а был ли Иосиф с нами?

С кем и с чем он был…

Более всего с собою. И всего, что было у него, ему было достаточно.

В ЧЕТе ярко представлена мысль о непредающих.

Есть моменты преданных.

Мне показалось, что именно Юзефович и есть тот самый преданный. Его дочерью, во-первых. Уехала Галя. Галя уехала.

И эта и есть та самая «Зимняя дорога». Именно по ней и уехала. Даже ручкой не помахала. Не оглянулась. Головы не подняла.

И как же теперь? Прочла всю главу. И мысль отчего-то не возникла во мне – о чём это? О таланте. Да. О критике. Да. О литературе. Да. Но более всего о тоске про человека непредающего.

Вот он вроде бы есть. Но нигде нет его. Не сыскать. И для меня лично – это боль.

Здесь поднимается тема народа. Точнее той части народа, где китайцы не любят монголов. Целая нация не любит иную целую нацию. Всем скопом.

Далее Аксёнов, Кабаков, Чурдалёв.

Игорь Чурдалёв. Наш, нижегородский поэт, из золотого фонда, из Бориса-корниловской стати, из лучшей традиции Юрия Адрианова, из словаря Даля, из магмы Короленко, из солнечного города Горького, из песен Шаляпина. Игорь – насквозь не-советский, буржуазно-демократический, в нём был такой шик, начиная от умения одеваться в бирюзового цвета костюм, в качественную обувь, в светские тона.

Захар Прилепин пишет «Он пришёл на презентацию – главный по сути гость – в хламину пьяный…»

Класс!

Я помню эту презентацию «Антологии нижегородской поэзии», которую составлял сам Захар Прилепин. Итак, Захар пишет: «Чурдалёв был истинный русский поэт – в старообразной верности поэтическому призванию».

Абсолютно согласна с этим изречением. Именно в «старообразной» — не в смысле старой, а в смысле образной.

Бузина. Олесь. По правде – для меня это абсолютная боль. Когда говорю его имя и фамилию, то чувствую огромную вселенскую боль.

«Мы встретились с ним в Париже, совсем незадолго до убийства. Меня ещё тогда выпускали за границу.

Я спросил:

— Олесь, как ты там живёшь, в Киеве?

Он поднял уставшие глаза – и тихо ответил, что дом его стоит неподалёку от того места, где лётчик Нестеров впервые сделал мёртвую петлю. И больше ничего не сказал.

Когда Бузину убили, его слова приобрели смысл прозрачный, ясный.

Он жил в мёртвой петле.»

(Из книги З. Прилепина)

А ещё – хранитель русской Украины.

Истинный украинский мученик.

Ересь вышла из-под контроля.

…он прошёл свой путь до конца.

«Олесь Бузина – такой же символ свободы и сопротивления, как Гарсиа Лорка, как Виктор Хара. Как всякий поэт, погибший за свободу и правду своего народа…»

Подчёркиваю – своего!

И часто думаю – сколько ещё осталось там наших, своих? Как их освободить из плена?

И мне понятны цели СВО.

И задачи.

И смыслы.

Сама хочу в Киев. Хоть разочек. Чтобы там были все свои. И чтобы лицо Олеся с самой большой вышки смотрело во все глаза. Живые!

Здесь же в Чёте-нечете Захар разбирает тему истории – откуда, гой еси пошла нация украинская? И друг-недруг ли она?

Исторически. Стоически. Безвременно. Обыкновенно.

Как кусок, отколовшийся от Атлантиды.

И страшная тень Мазепы.

И светлая тень писателя, исследовавшего эту тень. Статья С. Белякова на тему – что ели, пили Парижские мальчики перед войной. Но это так шикарно, что кажется невероятным. Перед войной вовсю шли постановки в театрах, работали рестораны до четырёх утра, шли репетиции концертов, цыганский театр «Ромэн» вовсю отплясывал, классическая музыка звучала из всех парков. Джаз. И Дунаевский!

Просто карнавал!

Немного перескачу на С. Пегова, Анну Долгареву, на статью о Ватутиной Марии!

Долг поэта «ласкать и карябать…»

Тогда про карябать:

Дмитрий Филиппов «Собиратели тишины»….грудь – боевыми медалями. Писатель – «на бровях», рывком, честным нахрапом, злым упрямством». О позывных — «словно натягивали на себя шкуру собственноручно убитого зверя.»

Восприятие войны – глазами войны.

Восприятие людей – глазами воюющих людей.

Восприятие мира – глазами выжженной земли.

Восприятие себя – как защитника добра. Как борца со злом.

Поклон вам, Дмитрий!

Его Муза взросла там.

Муза  — умница!

Евгений Николаев. Когда Захар писал о нём «Моя Новороссия. Записки добровольца», то Гайдук был ещё жив. Я тоже прочла. И думала – ну всё заболею. А-то и вовсе сильно разболеюсь. Но нет. Проза его живая. Утверждающая.

Вообще, хорошие у нас мужики. Вот Филиппов. Вот Гайдук. Вот Прилепин. Семён Пегов. Это наша опора!

(не люблю, когда свои стихи впихивают, разбирая чужие тексты. Но текст Захара – родной, свойский, речевой, разговорный, домашний, праздничный и будничный. Поэтому впихиваю про Гайдука:

До боли в висках, до хруста в моих позвонках,

до жёлтой песчинки, икринки, усталого лета

я буду читать. Упрямо. Евгения Гайдука

«Моя Новороссия»,

Его Новороссия света.

Его Новороссия так ослепительна и так крепка,

его Новороссия вот она близко-преблизко!

Виднеется плавно она с моего бережка.

Гляжу на лохматую бороду издалека

гляжу на лицо, а оно причесалось до Лика!

 

Вот, правда, такие геройские люди те, кто на века,

должны быть ни как мы из крови, костей, мяса, жилок,

должны быть из меди, из олова да из пружинок

они состоять, да из песен «Любэ» и БК.

 

Я тайно любила по-сестрински книжьи снега.

О, княже Евгений Гайдук, наша Русь наступала.

Вы слишком начитаны, слишком воспитаны, право,

дойти до Почайны бы, чтоб дотянулась рука!

 

Вы в белой рубашке всегда, на лице борода

из светлых косиц, из льняных, васильковых оттенков.

Горячие мышцы! Пусть просто воюет руда,

пластмасса, гугл, старлинк, домов наших стенки,

печь, Лада-калина, дверь, крыша, трава-лебеда.

Я – грешная баба, меня бы послали туда.

 

Но знайте, коль с нашей страной, что из плоти живой,

такое случилось. И то, что мы сами такие:

шагреневым телом хочу, чтобы вознаградили,

и мама просила – «надеть»! – нам шагреневый слой.)

 

«Если Журавли в своей прозе философ.

Филиппов сугубый суровый реалист.

То Николаев (как полагается представителю широкого обширного юга) поэт»!

Статьи Прилепина – обзорная мысль.

Это в хорошем смысле почти стихи.

И это поэзия.

Она краткая. Она личная. Она почти любовная. Ибо Захар – так любит, критикуя, широкими мазками рисует, широкими объятьями выхватывает и глядит. Пристально. Изучающе. Пламенно.

Вспоминается песня «не губи мать-осинушку, ветер…»

И что-то очень человечное. Родное. Уютное. И эх, дубинушка. ухнем.

Далее «ДОНЕЦКОЕ МОРЕ» Валерии Троицкой.

Тут мы оказываемся в космосе диалогов.

Говорим-говорим…

Но куда девались мосты?

Площади?

Этого нет – восклицает Прилепин, говоря о Донецке.

И, вправду, куда делись?

Да никуда – они ж море! Они не обязаны быть мостами и площадями. Это честная проза. И честный-честный, лукавый-нелукавый, добрый-добрый Захар.

Сама книга делится на разделы: «По классике», «Уроки биографии», «Учитель», «Те, кого знал», «Вот так история», «Не по лжи», «Вечный зов», «Русскоязычные», «Добровольцы», «Не моё», «Поколение», «Средоточие», «Иноязычие», «Выбор», «Незнакомцы и незнакомки», «Стихоговорящие», «Привет с той стороны», «Масть», «Расклады».

И названия этих разделов, как «девятнадцатиглавый» Кремль, как «девятнадцатиглавая» крепость встала и стоит себе, рвёт небо куполами. Высится. Иногда я думаю, что это высочайшей пробы стихи. Вот не врите нам, что стихи не пишите. Ащё как пишите вы!

«…просверлив этим повторением дыру в моём сердце величиной с голову младенца…»

«Но непроходящая моя горькая печаль знаете о чём?» — чем не начало поэмы.

Если все главы взять и перемешать, если убрать разделы и выдать текст подряд, распределить строчки – получится белый стих. Самый белый-белый в мире. Самый притягательный. «Они стояли голые, не ведая стыда» — ох, как красиво написано! Сочно. Смачно.

С болью читаю про прозорливца левого толка – он предупреждал о том, что творится в Киеве ещё в 13 году. Да разве кто-то слушал? Про смуту говорил, про возрождающуюся бандеровщину, взяточничество; и не слушали его в высоких кабинетах, а если послушали бы то, что тогда? Могли бы предотвратить непредотвратимое?

Например, в Плаче Ярославны тоже есть провидческие нотки: — Что ты, Ветер, злобно повеваешь,

Что клубишь туманы у реки,

Стрелы половецкие вздымаешь,

Мечешь их на русские полки?

На самом деле между Русью древней и Задонщиной так много распрей, то один князь на другого идёт войском, то снова отстаиваются эти земли, полные карманы чернозёма у коей. Чего не живётся-то мирно? Лишь Сталин смог помирить народы и заставил строить дорогу к иному. К Граду на Холме. И вновь всё рассыпалось в наше время. Растеклось.

Захар пишет в главе «Проханов Ковчег»: «Проханов был главным человеком в моём становлении. Не одним из – а главным.»

Ну не чудо ли? А ещё – иконы не подписывают.

Конечно, не подписывают, но вот пророчество наверняка должно быть запатентовано.

НЕЧЕТ

Перечислю: Д. Быков*, Улицкая*, Рубина*, Чижова*, Алексиевич* и прочие инагенты. (* — включены Министерством юстиции Российской Федерации в единый реестр лиц, выполняющих функции иностранного агента)

«Ведро мозга», как пишет Захар.

Идёт и ведро тащит.

Выплесни! Выплесни!

Вонь уже идёт…

А ведь эти люди учились в России, дипломы писали, книги строчили, издавались, снимались, на их повести кинофильмы снимали, премии давали, по телевизору показывали.

А иных патриотических и хороших писателей – не снимали, не публиковали, не показывали, не издавали. А они – патриотические, настоящие, не предающие, не убегающие, не лгавшие – они были.

И есть. Наверняка. Лишь надо прочитать. Понять. Дать сказать слово.

Слово!

Но Нечету повезло больше. Оно – плод 90-х годов, плод анти-любви к родине, к её истории, её честной совковости, её пламенной войны, её победы.

Слово Совок – уничижительное. Ну, ты совок. То есть выросший в Советском Союзе, мыслящий этими же категориями.

А я слово совок произношу с гордостью. Совочек мой! Лопаточка! Лом железный.

Итак, почему писатели начали скитаться в заблуждениях, что в них там перевернулось, что вдруг возненавидели люто страну свою?

Лично я Быкова видела в литинституте, когда училась там. На одном из мероприятий сидела в том же ряду на концерте. Высокий, тучный, круглый весь, если глядеть со спины, то большая такая талия, обширный стан, похож на женщину с рынка, торгующую мясом от Гиви. Руки багровые, словно привыкшие держать топор и ножик, чтобы срезать куски с освежёванной туши. «Этот побольше тётке Соне. Этот соседке Розе, этот Мише…» И так далее. Читал нечто обтекаемое, кажется про любовь. Ещё помню Быкова, как телеведущего, он рьяно выступал против сект, кажется, у него получилось, многие секты были закрыты.

Но что дальше?

Не наслали ли проклятье шаманы? Не сглазили ли его лешие да русалки? Не подсыпали ли чего в еду и напитки злые черти. Или пришёл сам дьявол со дьяволицей и давай звать его к себе в чертог?

Знамо дело.

Всё как у Мефистофеля!

Продал-таки?

Вообще, судьба у таких граждан не завидная.

Всегда мерзкая.

Всегда убогая.

Несмотря на пиршество.

А оно было – и банкеты, и пиры, и клятвы. В болоте всегда так. Оно засасывает. Сначала по щиколотку. Затем по колено. До пупа. И дальше, дальше.

То, что делает Захар Прилепин – он очищает.

Аккуратно.

Ежедневно.

Раскладывает по полочкам.

И вот он этот Нечет. От слова Ничто. Пустота. Пустота пишет. Жалуется. Тревожится. Рвётся. Пытается. Но увы, кто её слушает пустоту эту?

Ещё глава про Нечет: женская проза. Если это инагентши, то они тоже из пустот.

Из нелюбви. К огромной нашей, великой нашей родины.

Но пустота в предсмертных судорогах, в агонии, она пытается выжить. Что-то создать. Но получается опять пустота.

И снова про ЧЁТ

Это поэзия. Хорошие статьи.

Плотные создания.

И это тоже стихи от З. Прилепина.

о поэзии только стихами!

Симонова.

Стихами Твардовского.

Стихами Лермонтова.

Стихами Антологии «Поэzия русской зимы». Здесь все наши – хорошие такие! Пронзительные!

А вы читали Мшавко? Да!

Захар пишет: Жестяга.

«Волонтёры ищут других, чтобы «найти» самих себя».

И вправду, ищем, ищем, ищем. Каждый из нас в душе волонтёр. Ищет себя. И Захар тоже ищет, его книга ищет, его романы ищут. И будут искать столетия и столетия поисков. Пока есть хоть один читающий человек на земле. И его найдёт книга Захара. Это уж точно Чёт!

А ещё книга Захара – это большая стройка.

Первый этаж.

Второй.

Третий.

И вот – девятнадцатый. Высотка. Я не поднималась на лифте. Я шла пешком. Ступенька за ступенькой. Пролёт за пролётом. На девятнадцатом этаже, как будто на стене высечено: «В 1185 году написано! Всякий раз неизбежно поразишься сколь огромна национальная история.»

Книга Захара – это энциклопедия современной литературы.

Великий Справочник.

Ценный артефакт.

Троя, которую жаждет каждый Шлиман.

Это Сказание о Возрождении Русской литературы.

Пусть не каждый в ней упомянут. Но все мы между строками. Мы там в алфавитном пространстве. Побуквенно. Это как после ливня – озоново дышится. От таких книг становится мир чище, возвышеннее, справедливее. Труд велик. Труд обширен. Ибо поэт в России, больше чем поэт. Выше, чем поэт: «быть шире поэта,

быть жарче поэта,

бездонней поэта, грядущей поэта,

смертельней, пронзительней, горше, бескрайней.

Ведь я говорила, как старая мама,

люблю всех талантливых и бесталанных!

И эта книга о любви.

Как у Захара – всё о любви.

Читаем про Курск. Про многострадальный.

А ведь история – вот она на ладони. Так уже было. Каждый раз так бывает, ещё в «Слове о полку Игореве» сказано.

И про Путивль.

И про Сумы.

Всё там есть.

Грандиозно есть. Навсегда есть.

Хватило бы только жизни, чтобы прочесть всё, что прочёл Захар. Обдумал. Написал. Изрёк. И поэтому – будем жить, чтобы читать. Ранен? Вставай и иди. Погиб? Всё равно вставай и иди. Нам ещё читать, внимать, познавать, думать, бороться, продвигать, расчищать путь, выводить на чистую воду.

Отделять зёрна от плевел, то есть чёт от нечет.

И о «Разделе старинного имения» говорить.

А какое оно огромное – имение это!

Нескончаемое.

***

Товарищ проверяется годами.

………………………….

Он смотрит бирюзовыми глазами,

пронзительными синими глазами –

Захара сын. Он Санькя, в одном – три,

крещу «во имя сына».

Сын прекрасен.

Я помню его школьником. Весь класс.

Зрачки горячие. А взгляд так чист, так ясен.

(Я словно бы запнулась, прорвалась…)

И поняла я то, что мало знаю,

о людях мало знаю,

школе мало,

о фронте мало.

А война впритык.

Она – се не прогулка, лес, шашлык,

се – не бухло, костёр, красотки-бабы.

Сынок, прости, что так случилось! Хляби,

грязь, вонь, боль, горе, стон, предсмертный крик.

А командир кричит:

— Штурмы на выход.

Чувств на войне нет. Чувствам лихо.

Левиафана зев смердит середь.

Есть разум, рацио, реакция, нерв, шок,

что я могу сказать правдивого ещё?
Я не была в окопе, в чреве, в яме.

Он смотрит бирюзовыми глазами,

так только повзрослевший ангел может зреть…

Об авторе

Светлана Леонтьева — член Союза писателей России, лауреат Лучших строф СТОЛЕТИЯ, главный редактор  альманаха Третья столица, член жюри Клюевского конкурса, конкурса имени Игоря Григорьева в Белоруссии, конкурса к 80-летию Победы в Питере, председатель фестиваля Приокский поэтический, дипломант фестиваля интеллигентный сезон, обладатель премий, знаков отличия, медали А. И. Люкина, медали За гуманитарную помощь, автор 33 книг прозы и поэзии