Крейслер устало взялся за работу, грустно озираясь по сторонам, в своей роскошной квартире, переставляя мебель, изредка усаживаясь за фортепиано, чтобы проиграть понравившуюся ему мелодию, извлекая звуки из непослушного лакированного инструмента, вкладывая в него все возможные и невозможные силы фантазии и духа.

Крейслеру было грустно. Грусть его была следствием того страшного ощущения груза, которое словно нависло над ним и его судьбой, не позволяя двигаться дальше. Свет Марианны, отблески ее отношения и тепла бледным светом согревали его изнутри, наперекор мировой воле и здравому смыслу, словно придавали окончательные, пусть даже беглые штрихи к общему портрету действительности, которая была вокруг Крейслера, словно сгенерирована его собственными мыслями и чувствами, а больше всего мыслями и чувствами его окружения.

— Она странная, особая, твоя эта Марианна! – пытал Крейслера Вовчик, угрюмо вторя собрату, словно медленно засыпая, когда Крейслер в очередной раз поднимал на него полные боли глаза.

— Она не особая, а она такая одна, – говорил Крейслер и в его лице отражалась вся мировая скорбь, как будто бы он при всех резал камнем по стеклу, добавляя в атмосферу что-то странно-черное, железное.

Крейслер никому не мог объяснить, что происходило. Лаура заполняла его действительность ярким ажиотажем, который сменялся мудрыми нравоучениями. Лаура меняла тактику, то умолкая, то снова звоня Крейслеру прямо в дверь поутру, а один раз даже разбила его белоснежный звонок, так сильно вдруг нажав на него, что он лопнул, разлетевшись на тысячу осколков. Крейслеру стоило огромных усилий не сорваться, вынести тяжелый груз ее непонимания и душевной черствости.

Лаура была в чем-то натурой глобальной и артистичной. Все должно было говорить в пользу того, чтобы у Крейслера все было хорошо в общении с Лаурой, но Лаура мешала ему своим непониманием, тормозила что-то важное и живое внутри. Как Крейслер мог объяснить Лауре, что ему не нравились ее постоянные упражнения по утрам, ее излияния, не нравилась даже ее кожа. Как он мог объяснить Лауре, что вся его внутренняя организация была словно отдана, вверена, на веки вечные, одной единственной Марианне, легкой, веселой, понимающей, вечно озабоченной, и вечно хранящей что-то важное о мире в своем сознании, отраженном, сделав миллион опасных сальто, в ее мудром и непредсказуемом поведении.

Лаура пребывала в окружении Крейслера тяжким грузом своей прошлой жизни, привнося из нее такое количество инородных элементов, что каждодневное дыхание Крейслера постепенно превращалось в животрепещущий ад, так утомительно было ожидание ее следующих шагов или привычно обидных жестов.

«Лаура! Я знаю, что ты считаешь себя очень ценным человеком. Я все понимаю. Но, ей Богу, есть в моей судьбе только один единственный человек, и так будет всегда, даже если ты будешь очень стараться», — думал про себя Крейслер и внутренне плакал навзрыд, такой несправедливой казалось ему жизнь.

Лаура сперва пыталась как-то уговорить Крейслера, а потом стала вдруг долго доказывать ему, что она хорошо его понимает, осознает все сложности его внутренней жизни, все знает, и все равно хотела бы продолжить с ним общение. Это казалось Крейслеру самым тяжелым. Потом Лаура взялась критиковать Марианну, приписывая ей как самые хорошие качества, так и самые плохие, и вот этого Крейслер уже совсем не смог вынести.

— Ты никогда не сможешь ее повторить, или быть как она! – бубнил Крейслер про себя, и снова грустил, словно все внутри него было предано и попрано, самым неожиданным, самым изощренным образом.

— Не нужен ты ей, понимаешь?! Ты можешь это понять, или нет? – говорила Лаура, словно в свое оправдание, раскрасневшись, упорно глядя, как Крейслер сгибался под тяжестью ее слов. – Не нужен совсем!

Крейслер, даже хорошо осознавая, что Лаура, может быть, и была права, вдруг заново погружался в тоску и тяжесть своего каждодневного существования, от одного осознания невозможности понимания, или приятия собственных мыслей.

«Что мне с твоей жестокости, если тебе никогда не приходилось хоть кем-то себя заполнить?! Хоть к кому-то проникнуться …. Что ты вообще знаешь о любви?» — думал Крейслер, и снова грустил, осознавая, что Лаура скоро снова под вечер позвонит в дверь, и будет всем своим видом требовать ужин.

Он вспоминал свое детство, вспоминал, как просыпался рано утром, счастливый, беззаботный, легкий, почти воздушный в своем ощущении жизни. Он вспоминал, как вдруг оказывался вдалеке, на даче, совсем невесомо, в самый разгар свежего, благоуханного утра, когда солнце только поднималось над горизонтом, а яблоневый сад цвел и пах неведомыми цветами, делая сказку какой-то объемно яблоневой на вкус, словно он мог бы съесть это волшебное утро, превратив его в маленькое облачко собственных снов.

Крейслер вспоминал, как был знаком с девочкой Дашенькой, которая так странно вдруг ушла от него, тогда давно, так и не позвонив, так и не оставив о себе никакого напоминания. Крейслер будоражил в сознании, как лежал, навзничь, откинувшись на подушку, и как по его белоснежной подушке текли слезы совершенного отчаяния, когда он впервые в жизни столкнулся не просто с непониманием близкого человека, а с какой-то абсолютной жестокостью влияния этого близкого человека на свои чувства, и свои ожидания.

Когда Дашенька вдруг исчезла из его жизни, также быстро как появилась, он вдруг снова осознал, что в мгновение ока все закрутилось в его сознании вокруг нее, а ее отсутствие вдруг стало означать, что жизни теперь в нем совершенно не осталось, словно его напрочь лишили кислорода, обесточили, вывернули наизнанку и превратили в растертую пыль.

Мысли Крейслера путались, когда он снова вдруг увидел Марианну, неожиданно встретив на улице, когда он этого меньше всего ожидал. Оторопев от ее присутствия и улыбки, как будто бы ему в спину вставили нож, Крейслер сам удивился своей реакции и странному ощущению внутри, которое молотком забило ему в виски о том, что Марианна была снова в его поле зрения. Она оставалась неизменной, и тот эффект, который она производила на него, нельзя было сравнить ни с чем. Завидев ее, Крейслер побежал, расталкивая прохожих. Он побежал вдоль Невского проспекта за Марианной, боясь потерять ее из виду. Он бежал очень быстро, по снегу, а проходящий транспорт обгонял его, словно накрывал заживо, лишая дыхания. Когда Крейслер настиг Марианну, он вдруг понял, что она была вот здесь, совсем близко. Еще вот секундочка, и она повернется к нему, и скажет что-то доброе, хорошее, обрадуется ему.

Марианна, действительно, повернулась к Крейслеру, стряхнув снег с белоснежного полушубка, а потом, порывистым движением махнув в сторону красивого здания в каменных узорах, словно оставила взгляд и всю себя там, на фронтоне архитектурного великолепия.

Она приветливо улыбнулась Крейслеру, поцеловала его в щеку, а потом вдруг отвернулась, углубившись лицом и всем внутренним миром, куда-то в свою собственную стихию. Крейслер снова почувствовал, как у него вдруг что-то екнуло под ложечкой, почувствовал, как внутри все сжалось, и запылало. Он ощутил, что еще секунда, и он провалится куда-то в преисподнюю, удалится, умрет, покончит с этим раз и навсегда. Он ощутил такую невыносимую боль, словно никогда не был ни с кем близко, и никогда не знал любви, заботы, тепла и уюта. Одновременно, он ощутил, что если он не отпустит сейчас Марианну, она сама провалится куда-то в ад, а он, настояв на собственном решении, сделает какой-то ложный и неправильный шаг, отнесется к ней жестоко.

— Ты скучный, — вдруг сказала Марианна, и он, как это бывало, давным-давно, когда-то давно, еще в школе, почувствовал вдруг обиду, горечь и небывалый шок, как будто его наотмашь ударили словом. Ему показалось, что наяву произошло все то самое страшное, что только могло бы случится. Он уже не пытался говорить Марианне что-то, а только глупо улыбался, прищурив глаза, ощущая, как пот катился у него по спине.

Он проводил ее взглядом, а потом кинулся к автобусу, достал телефон, и хотел было звонить Лауре, а потом понял, что ни при каких обстоятельствах не сможет это сделать, что он скорее сгинет куда-нибудь, чем осквернит Марианну чьим-то присутствием в своей жизни.

Крейслер заставил себя доехать до дома, приготовить ужин, съесть его, и заново углубиться в работу, понимая, что его голова и все существо находилось совершенно в ином пространстве и измерении, где-то далеко. И это далеко рассказывало что-то Марианне, доказывая ей что-то, в который раз, убеждая ее в чем-то, не находя нужного решения.

Наутро перед дверью Крейслера снова выросла Лаура. Он опасливо оглядывал ее приветливое лицо, и огромную авоську с продуктами, которые она внесла в квартиру и стала заботливо раскладывать по полкам на его красной кухне.

Крейслер с любопытством наблюдал за Лаурой, радуясь ее присутствию, и приветливо мигая ей, словно он был милым домашним псом, а не суровым белобрысым парнем со странностями.

Крейслер тяжело вздохнул, посмотрел в окно, немного обнял Лауру, ощутив ее тепло, и какой-то внутренний свет, и одновременно осознавая, что ее присутствие дарило ему человеческое тепло, уют и еще что-то, но напрочь отнимало все те измерения, которые так щедро привносила в его жизнь Марианна, когда он только видел ее.

Крейслер вздохнул, поблагодарил Лауру, напоил чаем, и даже поцеловал, ощущая себя кентавром, который вдруг неожиданно стал человеком. Пребывание человеком нравилось и льстило ему ни на шутку. Но он также хорошо осознавал, что это состояние человечности будет длится совершенно недолго, и вскоре он снова углубится в далекое плавание своего одиночества, страдая по Марианне, и мечтая вновь ее увидеть.

Лаура тараторила что-то интересное про театр, про планы, она вынимала из красивой сумочки какие-то билеты на пароходик, оголяя баночки духов, помады, и прочей дребедени. Крейслер улыбался ее предусмотрительности и внутренней силе, словно эта сила веселила его и внушала самые смелые мысли в отношении собственной жизни и Марианны.

— Лаура! Ты не представляешь даже, как мне хорошо с тобой! – сказал Крейслер, обнял ее, и с радостью вдохнул аромат ее волос, спинным мозгом ощущая, что он, наконец, счастлив, и через какие-нибудь пятнадцать минут просто напрочь забудет о Марианне.

Так и случилось, когда Лаура, наконец, приготовила, ему ужин, разлила вкусный чай, и уселась напротив него, внимательно глядя в глаза.

Крейслер просидел так полчаса, все больше ощущая свое счастье, пытаясь вспомнить и забыть детские обиды, вытирая внутренние слезы своего детства и юности. Он вежливо спрашивал Лауру о ее жизни, понимающе кивал, и даже с легкостью подумал, как будет приятно купить ей наутро какие-нибудь круассаны в местной булочной, спустившись вниз, и набив ими свою кошелку.

Когда стрелка стенных часов дошла до десяти, Крейслер извинился, встал, и тихо вышел в свою комнату, откуда быстрым движением упругих ног, просто рванулся к входной двери, и выскочил на мороз, практически на ходу накидывая на себя непослушный полушубок.

Через полчаса, он уже мерил шаги возле дома Марианны, как пытливый пес наматывая круги вокруг ее дома. Он понимал, что ночью будет сильный мороз, но второпях пытаясь протоптать дорогу вперед, он ощущал небывалый прилив сил и счастья своего внутреннего мира, этих звезд, которые светили над ним, и того холода, который почувствовал через какой-то час.

Ему снилось, что он умер, погиб, заснул в сугробе навсегда. Его отпаивали чаем и водкой местные дворники в каком-то странном подвале, куда он забрел уже далеко за полночь. Пытаясь поднять руки, он вновь ощущал абсолютную внутреннюю смерть, и одновременно жизнь, которая била через край, когда он вновь и вновь видел перед собой лицо Марианны.

Нина Щербак