Первое сумрачное мая. Полный штиль одиночества простукивает намечающийся мелкий дождь, его нет, но он неминуем, как мысль о тайной любви, и все эти утренние предметы бытия, такие как вечерние духи на стеклянной полке в ванной, фиолетовый росчерк в глазах тайного воздыхателя, его стремление всеми невозможными путями наладить мой домофон как фарсовый путь ко мне без надежды на ответное чувство и традиционная для таких случаев нелепость ситуации, — всё подчинено твердой логике абсурда.  Любовь не может быть открытой, ее тайна — основа вечного существования. Попробуй,  открой кому свою любовь — и сотни поганцев оплюют тебя и всё, что ты ощущаешь, расплюют, растопчут, закопают в диком своем счастье  попрыгать на том месте, где закопали.  А на имени твоем не только распрыгаются, а еще и станцуют аргентинское танго или фокстрот с гантелями,  притягивая еще и цирковыми обезьяньими скачками внимание к себе любимым.

Каждому человеку в жизни приходилось откапывать труп своей любви и очищать его от плевков завистников, сожалея о буре эмоций, повергших парус чувств. Этот страшный виток твоей ракеты — еще один вылет в мертвое небо одиночного плавания. Ненадежные спутники боятся  проблем, ищут выход мгновенно,  как только почуют волчьими своими ноздрями запах трудного пути, не желая инфицироваться твоими казусами судьбы, — это же не их личные казусы. И тут оживают застывшие формы идеологии препятствий к личному счастью, такие удобные твоим  антиэгрегорам, толчащим пустоту в ступе твоего положения в мире. По грабительской привычке, они ищут приложение к тебе, изучая место входа в твой мир. Расскажи им о небе, — и ты будешь обречен на вечное служение их мнимым идеалам. У них небо другое оно ассоциируется с наркотой, потому что отдохновение они знают только  искусственное, синтетическое или булькающее в карманном пузыре и отвечающее иным импульсам, как то расколотить всю квартиру и двери со стеклами, твою  микроволновку смять, как бульдозер, от злости и ревности.  Все полки просто сломать и раскидать твои крема, косметику, а кухонный  гарнитур просто ребром ладони покрошить, затем сложить в разные емкости (ведра и коробки от холодильника) и самостоятельно вынести к помойному контейнеру. Чинно-блинно-благородно и спокойно, выпустив пар, заказать с доставкой новый гарнитур на кухню, жахнуть, как следует со сборщиками мебели, и — ползать, прося прощения у виновницы землетрясения. Будучи отвергнутым, приползти на работу и  пахать во весь опор, чтоб купить всё заново,  — героизм существования! «Цветы — дитям, жене — мороженое», и наоборот!

Небо ты оживляешь не только для себя, думая еще и о братьях по  разуму, кто не  замусорил свое мировоззрение  значимостью мнений извне, подобно Цезарю в лирике Константина Кавафиса:

«… Пусть подождет Сенат,

Узнай немедленно, что говорится

насчет тебя в письме Артемидора.»

«Мартовские иды» К.Кавафис, перевод Иосифа Бродского

Не имея предрассудков с дальним прицелом, он живет и радуется миру, как делал бы ты, если бы тебя не волновали твои интересы раскрепостить от выстроенных препятствий к твоей душе тех верблюдов, что радостно плевали в твои воззрения.

Этим ты даёшь им путь покаяния.

Праздник первое мая. На автобусной остановке стоят (далеко друг от друга, значит, не гомики) двое мужчин.  Каждый из них мог бы стать моим и сократить мое время страданий, если бы соответствовал хоть сколько—нибудь образу моего героя. Ранее   ответственного момента оказывается, что соответствовать надо полностью, ибо только полное соответствие приводит к хорошим результатам, а сглаживание дисбаланса приносит разочарование, если не отвращение. Но эта хмурость утра и не знакомые мужчины на остановке… что в этом хорошего?  Я  не знаю ни одного из них, и вряд ли улыбнулась бы на их приветствие. Серые люди в хмари будней в праздничный день.

Разукрашу их в цветочек.

Один разглядывает рекламу или читает наклеенные на рекламу объявления, другой ждет автобуса, напряженно всматриваясь в дорожную даль. Объявления читают недалекие люди, там же никогда не напишут элегическую балладу или признания в любви, хотя в редких случаях бывает, но редко в стихах.

Всматриваться вдаль в поисках отсвета автобусного стекла, во  всей традиционной обнадёженности скорым отьездом, мысленно колдуя «приди, приди, автобусик!», — тоже недалекая перспектива.  А согласиться с мамой и купить личный автомобиль, — значит,  получить вход в мир новый и не всем привлекательный: на права выучишься, пару столбов сшибешь и протаранишь передом, получишь наставления от бульдожьего вида типа с полосатой палочкой—выручалочкой и плаще—невидимке ночного цвета, который будет являться на твоем пути призраком отравленного благополучия. Далее — автостоянки, мойки—мойки (помойки), крикливые не дамы, но женского типа и  с лысыми черепами под мужиков. Обязательно большое кольцо в ухе, одном, — это как бодливым быкам приделывают в нос.  Их бритые затылки ты будешь созерцать, когда нарвавшись на бесплатный приз на твоей дороге, очень «поможешь» доехать  хитрожопым нищебродам  с малыми, —  жертвами их образа жизни, у которых на самом деле и денег, и еды  больше, чем у тебя.  Ты в этом удостоверишься, оказав им «по—христиански» внимание, и вломившись в чье—то крыло, отвезя после почти интимной беседы с плащ—палаточными обладателями тигровой палки, поедешь домой обедать в автобусной вони, не позволяя себе поверить в то, что ты уже не в машине. Договорись с собой, что это мираж, в котором руль не в твоих руках и на уровне твоих глаз тебе не кивают извращенцы из своих авто, а всего лишь    серые ласточки будней, выпотрошенные жизнью в стране побеждающих человека иллюзий, стоят на остановке жизни. И один тупо читает объявления, а другой ждет автобуса.

Не думай, что это издевательство. Принимай сердце, близкое к тебе. Куда каждый из них  поедет на твоем сочувствии? К любовнице или к собутыльникам, а может, на работу собрались эти хмурые фигуры  на отмененной шахматной доске, что вполне может быть, тогда они счастливы, что у них такая любимая работа, что в праздничный выходной они стремятся туда.

Эллис мгновенье смотрела на эту привычную сетку будней, прикрытую серыми невидимыми точками, надоевшими, но неизменными. Радостно вздохнув, что алкоголики не валяются по асфальту, она мысленно уехала на набережную на своем воображаемом авто, забранном из ремонта, благодаря которому ты узнал, поверив в трассу на уровне твоих глаз, а не ниже этого уровня.

Вдохновенно вышагивая по брусчатке набережной, слегка цепляясь за старые знакомые черты этого удивительного места, Эллис нередко останавливалась, чтобы рассмотреть противоположный берег или какое либо архитектурное новшество, которое недавно было  выстроено, и она его еще не видела. Она  цеплялась за красивый забор, наслаждаясь воздухом, как свежим салатом, бросая иногда  презрительные взгляды на проходящих людей, нет, проплывающих мимо нее прогулочных экспонатов, способных понять ее переживания на одну треть. Ну что  могут понять эти престарелые черепахи со своими молодцеватыми ухажерами или мужьями?! Они шествуют с осанкой победителей Фортуны, в руках может быть завернутая в бумагу бутылка вина, которую они с удовольствием разопьют, наслаждаясь   воспоминаниями и общением. Или юнцы на скейтбордах? Или студенческая, а то и школьная  молодежь, вечно празднующая здесь свою законную  весну…  Что—то могли бы понять, если бы не аура отпускного комфорта, окутывающая набережную.   Здесь надо радоваться. Эллис радовалась, что она здесь вдыхает свежую  волну чистого воздуха, почти одушевленного!  Ей не терпелось зарыться в воспоминаниях, чтобы никогда не возвращаться в газовое облако дыма, заполонившего квартиру из окна, не чувствовать горьких слов, сжигающих ее изнутри и то щемящее чувство ушедшей прелести бытия рядом с человеком, который сильнее ее физически, а морально соответствует ей.

В этих облаках с линией горизонта можно запросто забыть о печали, не спуская глаз с облаков.

Не спуская глаз с облаков

Эллис внезапно вспомнила  Сашу, режиссера ее первой московской театральной группы, который признался ей в том, что она вызвала в нем волну переживаний. Огромный Саша, похожий на ребенка Гулливера,  его настырный интерес мгновенно и миролюбиво смягчался, а Эллис было забавно дирижировать его эмоциями! Именно потому, что он огромный, и ищет ее внимания, появившись в пределах ее зрения, подает ей кофе в банке, который он специально для нее  купил и принес, вначале даже поинтересовавшись, вчера, какой именно вкус кофе ей нравится и какое печенье или пирожное она предпочитает. Наверное, у него все очень огромное, как он сам: зрение подает огромные сигналы гигантского восторга,  настырно убеждая в яви: «Да, это так!», обоняние питается ароматом водорослей Бретани, раздваивающегося на вертивер и нотки мяты с лаймом. Как справляться со слоновым  интересом? У них с Олегом в съемной квартире даже шампуни стоят в таких огромных пузырьках, будто это березовый сок или персиковый в банках из прошлого века.

— Это концентрированный шампунь, а это мыло, — обрадованный Саша по привычке уже рекламирует продукт, едва выбравшись, видимо, из производственного цеха, став режиссером и получив сертификат на авторское право его спектаклей. Там, на далёком производстве мыла, работают большие Саши на пару с под стать им, Олегами,  в огромных кепках, чтобы уместилась вся голова, и ботинками йети 58—го размера.

Эллис вначале промолчала, чтобы пережить приступ рекламы.

— Я сюда пришла не для прослушивания рекламного ролика, — строгость Эллис возымела эффект. Оба, и режиссер, и артист, стали послушными, и чуть не подвывали двумя песиками пред взглядом Эллис, взыскующим не этого садистского рекламирования трехлитровых банок с концентрированным шампунем, а тишины, покоя и благодати для усердной работы:

— Составлять план, так будем говорить о плане, — авторитет Эллис укреплялся с каждой минутой. Псы экономики стояли и слушали, задрав уши, ровно и послушно.  — К тому же, я привыкла к разным шампуням.

— И я тоже, — обрадовался Олег, надеясь на паузу в неусыпном труде дневного времени. — Привычка — вторая натура! Я и баб меняю, как перчатки, — это он уже обращался к Саше, за что был оштрафован.

— За эту реплику, Олег, ты лишаешься премии. Извините, Эллис. Я серьезно разговаривал с тобой, Олег, по поводу твоего поведения и речи. Извинись перед нашим администратором  и выйди вон, — непререкаемый Саша афиширует власть. Слава матриархату! Он делает это для Эллис, и она это понимает.

Олег слегка офонарел, присел коленями, ссутулившись, но извинился и вышел в коридор.

—  Спектакль удался! Я пойду, пожалуй, ребята! Вам и без меня весело, — Эллис бастует. Саша  продолжает воспитывать коллегу:

— Не надейся курить, денег давать не буду совсем тебе. Только трехразовое питание и всё, — Саша входил в раж начальника, что усугубило его положение. Эллис перестала принимать его непритязательные знаки внимания и подарки в виде прогулок на теплоходе, мороженого и кофе. В углах губ у нее появились небольшие складки, которые Саша мечтал разгладить своим языком, но не смел, о чем сообщил, стоя сусликом напротив в нелепом ожидании медальки—шоколадки.

Жизнь обретала веник и совок для мусора из судьбы.

До того момента Саша даже приглашал Эллис на дегустацию кофе в Дом архитектора, в новое кафе, только что открывшееся по случаю лета, но Эллис тонко уловила его дальнейшие намерения, которые он, впрочем, и не скрывал, и ее оборонные действия слегка охладили его пыл.

— Саша, вы рассчитываете на долгосрочное сотрудничество со мной, или на мимолетную встречу, которых в вашей жизни, может не одна сотня? — Эллис потрясла режиссера своей компетентностью в области знакомств.

— Эллис, конечно на долгосрочное, — едва выговорив это слово, молвил большой Саша с маленькой перспективой на согласие Эллис стать его женщиной прямо сейчас или вскоре. — Но когда я тебя вижу, то мне хочется трогать тебя руками, целовать и ласкать, успокаивать, как маленькую девочку.

Саша смотрел в упор на Эллис. Ее веки не дрогнули, прикрывая глаза, — значит, необходимо отступить на время, хотя руки не переставали вращать, как мельницу, авторучку. Этот жест означал раздумия и ожидание принятия верного решения. Но он мог выполнять и отвлекающую функцию как защитный процесс против напора партнера.

—  Конечно, кинг—конг трогательно выглядит с крохотной леди на его ладони, — вот при этих его словах Эллис вошла в раж, ускоряя шаг, но Саша не отставал, благодаря своим  широким шагам. Это предвещало окончание беседы или полный разрыв отношений в случае продолжения наступательных действий, даже словесных, хотя последняя реплика о маленькой девочке умилила  Эллис, и ее гнев смягчился, едва слова Саши коснулись ее слуха.

— Я не рассчитывал стать твоим психологическим партнером, — не скрывая огорчения, молвил Саша, и почти рискуя жизнью, продолжил, — ты можешь потерять то, о чем потом пожалеешь, — это была почти угроза.

— Надо рассчитывать, — кратко выпалила Эллис, продолжая  обороняться и удерживать между ними дистанцию, похожую на  портативный автомат для правильного положения  в пространстве коллег. Ей понравилась его осведомленность в психологии. Это послужило ее согласием не расстаться в этот миг сразу, а принять приглашение на теплоходную прогулку.  — Строго на два часа, — Эллис высказалась, как дипломат, строго ограничив партнера во времени их прогулки. Это потребовалось, так как Саша пролепетал нечто вроде:

— Мы там посмотрим, может, и не только на два часа, надо ловить лето, у вас оно такое короткое.

На что Эллис отчеканила:

— Но не короток  ум! — и мгновенно почувствовала свой  триумф.

Саша  приклонил голову и встал перед ней на одно колено.

— Браво, женщина! Не для показухи.  Надеюсь, ты веришь мне.

— Я верю только Богу.

Саша мгновенно оглянулся, и увидев невдалеке ряды продавщиц букетов, отступил на шаг и купил цветы для Эллис, не озадачиваясь сдачей, что должно было произвести положительное впечатление,  взяв обещание, что она никуда не уйдет и останется на этом месте ждать его, пока он «быстренько».

— Не ожидала, — слегка вскинув руки, молвила Эллис, будто сожалея о чем—то, но тут же скрестила свои красивые белые руки, будто крылья,  на уровне груди, а потом дотронулась одной рукой до подбородка, будто раздумывая о чем—то.

Такие высокие люди, выше двух метров, кажутся Эллис кораблями, способными сами вызывать интерес и притягивать внимание.  Саша сказал, что когда он впервые увидел ее, то  подумал, что она видение. Это не было ложью, Эллис поверила его словам, но не подавала вида.  Она действительно увидела некоторое напряжение во всей его фигуре тогда, при первом знакомстве, в потрясающем апрельском флере из молодых листьев берез и осин, и приняла это его напряжение за крайнюю сдержанность, присущую приезжим и пытающимся определиться в пространстве людям. А когда он коснулся пальцами ее лица, — но это произошло еще до букета и «браво, женщина!», — Эллис вспыхнула, будто от боли, опалившей ее года ранее и тревожившей из подсознания. Мягко, но неотвратимо отведя его руку от своего лица, она дала возможность понять ее как женщину, знающую запах и даже вкус пороха любви, и уступить ее обороне.

Эллис не знала тогда, как он ее нашел, а знала бы, может и согласилась бы на его ухаживания когда—нибудь. Длительные поиски невесты привели его в интернет, откуда он и узнал о ней, и сыграл пьесу их знакомства виртуозно, но получил ее не как хранительницу домашнего очага, а только лишь как хорошего администратора театра. В этом скрывалось решение Саши обязательно жениться на Эллис и увезти ее к себе домой.

Невозможное коварство времени в том, что картина действий может продолжаться и при смене декораций.  Отчаяние Эллис в жизни возымело власть через года, когда на стыке заламывания рук и порыва более серьезного, нежели слезы, Эллис видела перед собой галерею лиц отвергнутых ею мужчин, где Саша занимал главное место.

Неизвестность привлекает, но Эллис  чувствовала себя очень хорошо на своем месте, дома, зная, что Саша может появиться, в городе, где она родилась.  Ей нравилось воспитывать маленького внука, и вовсе не хотелось его покидать, как и свой родной город, поэтому все предложения Саши и все приёмы, как ее вытянуть из дома, из ее города, не имели успеха.  Эллис требовался тот комфорт бытия, в котором она сейчас находилась,  который не заметил Саша.  Для нее были неприемлемы частые переезды и питание на капоте машины, прямо на трассе или в кафе забегаловочного типа с непременными торчащими сквозь муть  белоснежными салфетками на столиках. Саша не успел стать родным для нее человеком, гастроли в их городе должны были переместиться в другой город. Эллис успешно сделала расписание спектаклей для театра по междугородке, и отпустила мысленно Сашу и его театр, решив создать свой театр в родном городе. Все шло  своим чередом. Ей не казалось и не предчувствовалось, что встреча будет, она просто отпустила весь театр Саши, и даже нашла с помощью телерекламы кукловода для Саши, думая только о внуке и нисколько — о себе.

И перевернуть песочные часы бывает невозможно. К таким казусам судьбы Эллис не была готова, и если бы на мгновенье ей кто—то показал в зеркало ее предстоящую жизнь, она поступила б иначе. Если бы время не было отпущено ею, а не выпущено из груди доброй птицей, вместе с людьми, составившими ей радость сотворчества и счастье безмятежного бытия. С ее стороны это было сотворчество судьбы. Стихи она всегда писала, руководствуясь только личными мыслями и импульсами ее жизни.

Чехарда отрезков времени, представленная здесь, позволяет Эллис не ринуться назад и укрывает ее от гибели. Случайностей не бывает, — теперь она знает это наверняка.

Тогда Саша решил, что Эллис в первое время их жизни на его Родине действительно может стать скучно в ожидании его с работы, и решил играть в ее городе спектакли с Олегом и еще одним выбранным артистом из их города.  Эллис уже знали многие творческие люди, но через свою узкую призму интереса, ее знали как поэта, а не администратора театральных групп.  Саша настроен был увезти ее с собой на его Родину, на Луну, чтобы сделать ее счастливой женщиной на долгое время, не ограниченное в их общем пространстве,  но он не знал, насколько сильна аура  ее творчества.  Это отдельная от всего мира  иная планета, где она задыхается и творит, а он только насыщает ее кислородом, чтобы поддержать ее жизнедеятельность.  К самоотверженности не все готовы, точнее, к самоотверженности не готов никто, а кому показалось, что он готов, то он ошибся.  Ему не близко горение,  что питает ее, вдохновенную натуру, у него свое горение и свой интерес к ней, отличный от ее интереса.

—  Я остолбенел и не мог пошевелить ни одной частью тела, так же неопределенное время не мог сказать что—то. Это было воплощение отдаленных из—за недостаточности времени видений любви и особенных ощущений мира, — лепетал Саша, претендуя на внимание и в то же время опасаясь потерять  доверие Эллис. А то бывало, дома за компьютером, он пытался закадрить незнакомую девушку или женщину, высылал ей сердечки и поцелуйчики, а то и что покраше, отчего с ним мгновенно прекращали общаться.

Это был не первый субъект, очарованный Эллис, поэтому она не особенно удивилась, и сохраняла необходимую дистанцию для нормального человеческого общения без приближения к интимной сфере. А увидев Сашу и его непохожесть на людей, живущих в их городе, Эллис поняла, что никаких приближений не будет, или это случится очень нескоро. И здесь решать будет не время и не обстоятельства, а способность пережить в едином пространстве нечто большее, что уже было в ее жизни, чтобы появилось общее духовное пространство, которое не могла заменить работа.

Эллис поняла, что невозможно  выйти из своего круга обязательств перед семьей, детьми, и пуститься в длительное плавание с незнакомцем, о чем она сразу и сообщила Саше и актеру их театра Олегу во время двухчасовой теплоходной прогулки, в которую они пригласили ее в знак дружбы и знакомства. Мужчины  оценили ее честность, и даже поблагодарили Эллис за то, что ни одному из них не придется напрасно ждать ее благосклонности, выстаивая под окнами с конфетами, букетами и духами. Она даже напомнила им, что ее цель — работа, а не флирт, на что они охотно закивали головами, как два умных слона, в согласии двигая еще и ушами,  соглашаясь головой.  Саша все же надеялся, что получит благосклонность Эллис, и они вместе уедут, и даже согласен был пригласить Олега играть спектакли в его городе. Хотя он  был «милый друг», генацвали, но перешагнуть через прочный барьер, еще больше прочнеющий  с каждой неделей, он не осмелился, боялся оттолкнуть совсем, а Эллис приняла его начинающиеся ухаживания за простой финт легкого удержания хорошей рабочей силы, не за любовь.

Сидел на опушке леса великан рядом с цветком, и от его дыхания шевелились лепестки цветка, и великан боялся дышать, потому что для цветка его дыхание было бурей.

Ей нравилось изучать мужчин как объекты вожделений других женщин, может быть, ее подруг,  глупая, она их не считала, а толпами провожала в прошлое, едва распростившись при встрече, — так ее наметанный внутренний, Третий глаз безотказно действовал. И это не считалось издевательством, напротив, издевательство — это когда мужчина наносит непоправимый вред женской судьбе,  оставаясь «на коне» и процветая в своих воззрениях, помыслах и деяниях, оставляя ее за чертой.  Женский организм так работает: ей надо оттолкнуть и страдать, чтобы что-нибудь понять, а если он не смог  ее понять и ушел, значит, не судьба. В это время отстукивали невидимые молоточки по клавишам искореженной судьбы. Он был «на коне», в то время как женщине отводилось весьма скромное место страдалицы, мужественно  сносящей лишения и невзгоды, с которыми бороться приходится в одиночку.

Эллис ощущала несправедливость как собака кусок мяса.

Чувства удивления и любования, восторга и необходимости обладания, но в замешательстве, вызванном  испугом зрительного обмана,  каждый в знакомстве с Эллис испытывал при ее появлении   то же, что и ее научный руководитель Станислав, и режиссер театра Саша:

оторопь.

Станислав, признаваясь в присутствии Эллис в своем смятении перед ней  своему другу, радиорежиссеру Всеволоду, с крушением СССР ставшим уже режиссером частной студии, когда они вдвоем пришли на радио для проведения очередной передачи о поэзии, не впервые вселил в нее уверенность в своем положении в студии.  Станислав похвалил ее стихи, оценив по достоинству знания Эллис разновекторных направлений в поэзии, ее жанров.

Теперь ему нужно было уравновесить чувства, обрести покой для прекрасной семейной жизни с давно выбранной женой не им самим, но для него, с  женщиной, обладающей  всесторонне превосходными качествами, но Станислав еще не соглашался внутренне с тем, что это будет жизнь  без участия Эллис.

Станислав описывал Эллис всю свою жизнь так, будто его окунули в мед без его желания, просто попробовать, что получится. Получилось сладко и одновременно гадко, потому что за его спиной оставалась не только Мария, но и факультет, который он выбирал сам,  втайне думая, что с Марией он сможет выжить, учитывая ее скромность в запросах. Но любовь взяла его новорожденным щенком за шкирку, положив туда, где ему станет тепло и сухо, а сама скрылась, помахивая маской из—за деревьев парка.

Станислав не мог прийти в гармонию, будучи опьяненным ее аурой притяжения, и ничего не желал сделать для того, чтобы Эллис присутствовала вечно в его судьбе.  Его сделала жизнь за него самого, эта неожиданная женитьба, устроенная родителями. Для него организовано было всё как сцена с нужными декорациями, но без закулисья. А за кулисами оказались и Мария, и  Эллис.

Не желал или не мог? И где же была его напористость и смелость? Он опасался потерять обретенный плот в бурном океане жизни, плот, которым была его молодая  семья. Он увлеченно вел лекции, насыщал знаниями и отчасти воспитывал разных девиц, но даже после окончания университета, во время защиты диплома Эллис, Станислав не вошел в кабинет, где она, его студентка, защищалась перед комиссией и ее однокурсницами. Он в это время уже общался с новой студенткой, а на радио пригласил Эллис, видимо, чтобы снять с себя чувство вины, хотя она защитила диплом на «отлично» и без его присутствия в аудитории.  Сказались отрощенные щупальца спрута, наметившие следующий пункт развития карьеры и судьбы. Эта судьба одарила его нежданным внебрачным ребенком от шутки или соития под  праздничную прогулку в лесок, но режиссером его пассия оказалась отличным, главное, смелым и неотступным. Так что его детские воспоминания в лесочке не пропустили острые уши хищницы, поначалу разбившей сердце Эллис новостью.

Для своего умиротворения Станислав придумал сеть радиопередач, в которых Эллис могла бы проявить свои бесценные знания, которые не пригождались ей в ее уже найденной с трудом работе библиотекаря. В библиотеку Эллис привел Игорь, верный друг Эллис,  которым она была опьянена в университете с первого взгляда, его походкой, выдающей любимца и его непререкаемый  авторитет, уверенность в действиях.

Когда Эллис увидела Игоря, это недлинное расстояние от двери в аудиторию до его стола стало роковым. Всё внутри нее вспрыгнуло, оживилось, и заработали невидимые часики, ощущаемые ею одной.

Станиславу жаль было терять Эллис с ее тонкостью и ее  поэзией, ею  восхищались однокурсники и преподаватели, умиляясь над этой молодой женщиной,  фанатически преданной своему делу, в котором поэзия и в целом  литература занимали  важное место, и это было удивительно, оттого что действо происходило  в разрушенном и еще не восстановившемся государстве. Те, кто рушили, не нуждались  покровителях.

Станислав прекрасно знал и терпел всех ее ухажеров, которые не были скрыты от него Эллис, так как устоять перед ней мог далеко не каждый, его охватывала некая волна, унося с собой всё его существо во владения Эллис. И там он обитал.  Это были исключительно духовные владения, но иногда при виде его накачанных мускулов и хорошей мужской фигуры ей казалось, что она могла бы стать его и отдаться его власти,  Станислав ощущал то же самое, созерцая ее улыбку, бюст и насыщенного голубого цвета летний костюм из тонкого  трикотажа, такой морской и волнующий, но перед ними было препятствие, и это была не жена Станислава, а нечто сверх ожиданий тогда еще не защитившего свою диссертацию профессора.  Это были серебряные нити учений, связывающие ученика и учителя, о которых Эллис прочла в книге по философии, это были дневники Елены Рерих, прочитанные Эллис еще до поступления в университет. Фанатичная преданность учебе сквозила в глазах Эллис, там была не только любовь, но глубокое уважение к преподавателям и всей литературе, всем предметам, которые она воспевала перед мужем по возращении домой так, что он тоже чуть не поступил в вуз.  Его интерес лежал в области истории, а когда он уже получил успехи в своей работе, обеспечивая Эллис и их детей, то загорелся кинематографом, увидев там  хороший бизнес.

Все университетские похождения кроме учебы держались в строгой тайне.

Станиславу нравилась Эллис, но он сдерживал и ее, и свои порывы во имя науки и чистого образа Эллис в глазах всего сообщества от мала до велика. Услышав от своей студентки слова мудрых старцев, он был еще раз потрясен этой женщиной и ее самообладанием, хотя  и не мог не заметить, что ей он тоже очень нравится.

Эллис вернулась в вуз после перерыва, вызванного вирусным заболеванием ее старшей дочки, ради него, полюбив не только лекции Станислава, но его фауну, его притяжение, вызванное в нем ее ответным притяжением. Они питали друг друга жизнью и светом, радостью зеленых клейких листочков весны и мудрого ухода осеннего благоденствия, смелым нашествием дождей и  снега, снежного покрова, и таким же невероятно радостным снисхождением тепла на их среднюю полосу, в которой они оба мечтали о тепле.

Однажды неожиданно для них двоих, когда Эллис пришла посоветоваться и поделиться своими соображениями по поводу ее работы, Станислав изрек фразу, о которой жалел всю жизнь, он сказал восторженной Эллис: «Любовь существует в литературе исключительно ради мечты». Эллис тогда очень плакала, вернувшись домой и уложив спать и детей, и мужа. Была разрушена ее стеклянная оболочка, ее едва ощутимые зрением облачные крылья витающей в любви и счастье феи, будто она попала под град астероидов.

Станислав и Эллис вошли в студию Всеволода взволнованными, счастливыми от встречи и непринужденной беседы, но поначалу при встрече, едва глаза Эллис коснулись взгляда своего любимого преподавателя, она чуть не вздрогнула,  заметив глубокую серьезность Станислава. Она даже подумала, что ничего на радио не получится, и ей придется ехать снова на работу в библиотеку, а она так много связывала в своих мыслях  с этой новой работой на радио, интересной и близкой ей. Но Станислав оказался настолько мудр, что в разговоре со Всеволодом выяснил, что работа на радио могла вытеснить поэзию из самого существа Эллис, и ей пришлось бы тогда мучиться в поисках внутреннего пути к поэзии в глубине своей души. Существует увлечение поэзией и стихотворчеством, и оно исходит от общения с небом и звездами, и есть отражение темного мира, пропитанное энергией мудрости и избавления от зла в человеке, но  в сущности поэзия несёт мир и свет душам людей.

Поэтическое мировоззрение не выдерживает несвободы.

Хотя в библиотеке Эллис были созданы хорошие условия, она умудрялась даже пописывать стишки украдкой, но в мыслях она писала их всегда, и только искала удобный момент, чтобы коснуться бумаги и вычертить словесный образ ее мыслей.

Станислав как всегда успокоил ее долгим и пристальным  взглядом и легким касанием ее руки, и  всю радость они принесли в студию.

В соседней комнате при всех атрибутах радиостудии и необходимом наборе канцтоваров совершенно неожиданно для Станислава и Эллис, его ждала невыдуманная, первая, честная и безотказная, еврейская любовь, выполняющая все необходимые процедуры для его спокойствия как пункт их негласного устава. Ее звали Мария. Он шуточно называл ее Дева  Мария, эхом повторяя это ее домашнее прозвище, данное ее родным братом и другом самого Станислава, по нелепой случайности погибшего в автокатастрофе.  Через восемь лет после трагического события Мария была принята в магистратуру на кафедру к Станиславу (успешно окончив до того университет), — за верность сохранения идеи тайны между ними, в память о его погибшем друге и первой на свете его горячей любви.

Мария звала его просто Лео, как объяснил Станислав, после совместного просмотра мультфильма « Король Лев». Их связь длилась еще со школьной скамьи, благо эти двое жили рядом, и Эллис стало понятно постоянное беспокойство Марии за ее Лео, ее трепет перед ним и его легкое, напускное, отторжение от нее при людях. Она была действительно тайной от всех, и Эллис предстояло принять ее как факт, несмотря на непрерывно растущий внутри ее души огонь в соприкосновении с никем не незамутненным обликом Станислава. Жена Станислава знала Мари  (она для его жены была Мари) лично, но никогда не догадывалась о ее крепкой связи с ее мужем. Станислав же так привык к Марии и их отношениям, в которые сам окунулся, благодаря первой любви, к ее покорности своей судьбе послушной любовницы, свято хранящей их тайну, что для него такое чуткое отношение Мари к нему перестало вызывать любовь и уважение к ней. Однажды он даже цинично выразил мысль вслух о том, что в услугах он не нуждается, и ему, как сильной стороне, желалось огня  страсти, но не покорства. Для этого и потребовалась Эллис, — яркость впечатлений жизни, экстрим еще не был пережит натурой, вкусившей успех. А Станиславу приносил  садистское наслаждение такой контакт с Марией, когда даже его новых любимых студенток она обязана была принимать как должное, как букет пионов ей на осеннем празднике их терпкой любовной муки.

— Это Мария, моя магистрантка, она пишет работу,  и ей полезно будет узнать из нашей сети передач то, в чем вы, Эллис, видите необычайную необходимость в поэзии как в факте развития языка и личности,  и обретения особой платформы для жизни, способной защитить язык от варваризмов, а жизнь и интеллект людей от обывательской  пошлости,  а также  благополучие жизни людей и их здоровья. Об этом вы мне говорили битый час после защиты Вами Вашего диплома, но не в тот день, а после, через неделю, при  нашей встрече.

Эллис была в раздумье и теребила в руках носовой платок, такого невероятного ощущения космоса она давно не испытывала, и несколько раз повторила внутри себя его слова: «Вами. Ваш диплом, а  встреча  — наша». Во всем скрывалась для нее загадка, даже в отношении Станислава к ее ухажерам, которым она помогала делать контрольные работы. Эти были готовы на все, только бы попасться на глаза Эллис и вымолить аудиенцию, таким  образом, избавляясь от лишних денег и получив доступ к ее контрольным с объяснением ею для лучшего усвоения материала. Деньги студенты зарабатывали везде, едва выйдя из дверей университета, так что им принадлежала вся улица Большая Покровская.  Они ремонтировали аппарат для пива в розлив в близрасположенной кафешке, агрегат для получения поп—корна в детском кинотеатре «Орленок», студенты доставляли пирожные с кондитерской фабрики непосредственно по точкам их продаж,  ежедневно проезжая мимо нее и по пути специально выходя раньше университета, чтоб зайти.  Они забивали отчеты в 1С по продажам жвачки Ригли и сами же эту жвачку употребляли за неимением времени на зубную щетку с пастой! Они пекли вафли и блины с начинками в блинной «Блинкоff», растворяя в воде … а, чего только не растворяя! И чего только не запихивая в блины от бананов до шоколада, не минуя мясные начинки из сосисок и наполнителей для пицц с солеными огурцами,  но за их обедом стоял в очереди весь университет и вся Покровка!

— Внешние неблагоприятные воздействия социума в такой сложной ситуации в нашей стране, стоящей на обломках социализма и выстраивающей новые формы общения и жизни здесь заставляют вести исследования лучшего применения человека и его знаний, полученных в нашем университете.

Вот на этих словах Станислава  и прыть, и резвость Эллис потерпели полный крах. Эллис подумала, что сейчас она провалит весь проект, но волнение прошло мгновенно, как только Всеволод определил ход передачи для слушателей, и сказал об Эллис, ее стихах, друзьях—поэтах на разных встречах, ее любви к поэзии. А о философском семинаре Аркадия Ровнера «Ключи смысла» Эллис рассказала сама, поскольку  для Всеволода поэт Аркадий Ровнер был новым человеком, с которым он встретиться не смог сам, но сполна получил все ответы о семье Ровнера и Вероники Андреевой от Эллис, включая почти вкусовые в прямом смысле предпочтения Вероники в поэзии. Эллис восхищал очерковый взгляд Андреевой, жены Аркадия, ровно и с неожиданными импульсами кардиограмм запечатлевший поэзию разных веков и ее оттиск или отторжение в современной поэзии. Уже после передачи Аркадий по приглашению Станислава поехал к нему,  там Станислав осуществил магнитофонную запись их диалога о мире, несоответствии действительного и желаемого, о жизни за пределами Родины, о прежнем Ленинграде и питерской поэзии и немного об их жизни в Америке того периода. Станислав признался Эллис, что эту беседу под запись он  устроил только для нее и подарил ей кассеты с голосом Ровнера в мирной кухонной беседе. Это был приз для Эллис от радио.

Библиотечная тщета существования по случаю низкой зарплаты, вызывала ужас в Эллис, но она была рада, что это не изнуряющий  физический труд, на который бы ее обрек развод с мужем во время учебы в университете. Она искала выход из тяжелого существования, оставшись одна с детьми. Ее родители были на пределе занятости в сфере сохранения собственного здоровья, кризис которого сказался сразу, как только они узнали о разводе их дочери. Это было уже после перестройки, которая оказалась первым испытанием семейной жизни Эллис, но под это испытание она попала вместе с маленькими дочками.

Печальное великолепие Эллис, ее высоко поднятый подбородок, давали веру в ее стойкость, но внутренняя хрупкость ощущалась на расстоянии и требовала поддержки извне. Союз писателей тогда был в полном развале, перестали платить и перевели на самоокупаемость всю литературу. Данная тема вызывала скуку у прекрасно устроенных и защищенных, они с удовольствием пинали людей, как поганки в лесу, расхваливая свою жизнь, и внушали мнимый оптимизм потерпевшим от государственных и личностных переворотов, в которых сразу же ощетинивалось  безнадежным положением будущее, обещанное быть светлым  и радостным  предводителями эпохи повсеместных обманов.

Набережная в момент кризиса была похожа на лобное место, где происходили казни и помилования. В далекой юности, в которой Эллис только мечтала о высшем образовании, отпущенная гулять родителями, оставшимися нянчиться с ее детьми, Эллис встретила случайно знакомого поэта на коленях в полном отчаянии, вопящего о помиловании.   Он вызывал брезгливость у прохожих своей подавленностью и видом отчаявшегося грешника. Проходящие мимо него люди советовали ему сесть у церкви на паперть, уйти с места прогулок. Поэт кричал, захлебываясь слезами,  о погибшем его новорожденном, оставленном на несколько часов с его супругой, не выдержавшей нагрузки ухаживания за крикливым и голодным младенцем. Поэт был взъерошен, в расстегнутой куртке и неопрятных штанах,  сутулый и со впавшими куда—то вглубь горла щеками, — ну как ему было обрести спокойствие и опрятность, если он в прямом смысле сидел, согнув ноги на асфальте, и кричал, а с его небритого лица катились крупные слезы, которые он даже не чувствовал. Поэт рассказывал о случившемся ужасе случайным прохожим, потрясенный смертью своего малыша, когда его вымотанная немолодая  жена из круга поэтов вскипятила кастрюлю воды, положила в нее… своего младенца и легла спать.  Состояние его жены медики признали как деменцию, а он,  в шоке от увиденного им по возвращении домой,  не мог придти в себя несколько десятков лет. Кроме поэзии он научно занимался физикой.  Когда он вошел в квартиру, вода в кастрюле уже остыла, представить, что он нашел в этой злосчастной кастрюле, — да лучше не представлять, но его самого дома не было несколько суток, жена была одна, а его загулы, несмотря на интеллигентность, случались  регулярно.  Он все делал ради того, чтобы заработать для жены и ребенка, но у них не получилось его вырастить в хаосе. Жена объяснить толком не могла ничего, она тоже получила тяжелое потрясение и искала младенца, но подсознательно вспомнив, потеряла сознание, упав там, где стояла, показывая для милиции, как все произошло.

И вот, второй раз Эллис увидел того бедолагу и его жену, спустя почти сорок лет, он шел впереди нее, а она сзади, с лыжными палками торопилась успеть за ним. Семья. Ужас отталкивал от них прохожих, помнящих со времен перестройки эту пару и их трагедию, о которой от него самого и узнали, когда он в шоковом состоянии сидел на асфальте на той набережной, и даже традиционные мороженщики уехали тогда оттуда.

Время такие эксцессы не лечит.

Спиртное, породившее этот кошмар, вылечило некоторых его знакомых, стесняющихся с тех пор называть его другом. Вылечило тем ужасом события, так что они перестали пить и никогда больше не возвращались к пьянкам.

Теперь, приезжая на набережную, Эллис не вспомнила бы о том случае, если бы не встретила этого человека. Пропал интерес появляться там.

По истечении нескольких лет Эллис рассказали друзья, что молодежь  этой жестокой историей отваживает от прогулок по набережной старух и стариков, чтоб не портили воздух своими назиданиями и своим допотопным видом и не мешали им устраивать состязания в скейтборде.

Эллис ждали новые яркие впечатления жизни. Хорошие  впечатления.

Елена Сомова

1 — 5 мая 2026