Аннотация

Эссе «Где не пьёт только дождь» представляет культурологическое исследование экзистенциального опыта преодоления отчаяния через обращение к духовным традициям христианства, русской литературы и родовой памяти. Автор разворачивает автобиографическое повествование как философскую медитацию о концепте святой бедности (Sankta poverted) Франциска Ассизского, интерпретированной через призму русской духовности и военного опыта поколений. Текст выстраивается как диалог между созерцанием природы, дающим «гармонию и параллельное отношение ко всем лихостям событий», и глубинным погружением в семейную историю эвакуации 1940 года, концлагерного опыта тёти Таси в Любеке и выживания детей войны в голодном Горьком. Центральным культурологическим событием эссе становится мистическое переживание посмертного контакта с отцом — судебным работником и литературным наставником, чья мёртвая рука удерживает дочь в момент прощания, передавая последнее послание о трёх грядущих рыцарях и необходимости духовной свободы. Автор обращается к литературоведческому анализу Дмитрия Плынова романа Достоевского «Бесы», открывая для себя ключевую идею о мистической связи отцовского равнодушия и духовной опустошённости, что позволяет осмыслить собственный опыт отцовского наставничества как противоядие бесовству современности. Эссе интегрирует размышления о дуализме любви (Афродита Пандемос и Афродита Урания) из нобелевской речи Бродского, лекции Нины Щербак о Толстом и духовности, создавая синкретичный текст на стыке мемуаристики, философского эссе и культурологического анализа. Природный образ дождя и сирени становится сквозной метафорой исцеления и памяти, где дождь символизирует единственную незапятнанную чистоту в пространстве человеческого падения, а сирень — «настоящую, сиреневую, живую любовь в слезах свежего дождя». Текст завершается утверждением ценности диалога с природой как источника спасения от отчаяния и обретения внутреннего равновесия в эпоху духовного кризиса.

Елена Сомова. «Где не пьет только дождь». Эссе

Диалоги с природой начинаются созерцанием крыш и многочисленных птичьих гнезд по верхам пирамидальных тополей, завезенных с юга и прекрасно адаптировавшихся в нашей средней полосе. Раньше я не замечала той прекрасной гармонии плетения гнезд и мелкой возни возле них больших птиц, это какие—нибудь галки или вороны, неважно, главное в этом созерцании то, что оно дает гармонию  и параллельное отношение ко всем лихостям событий, коллизий  и прочей дребедени, навевающей скуку в солнечный день, а в пасмурный без осадков — так просто тоску, без бреда.  Путешествия в отрасли науки дают серебряную нить, связующую ученика и учителя, питание мозгу, в то время как диалоги с природой умножают уверенность в себе и дополняют жизнь благоговением перед вечной сторонней суетой, не вовлекающей меня в беличье колесо тщеты существования. Я точно знаю, что живу, как Франциск Ассизский, не гнушаюсь бедности в том плане, что не считаю ее пороком, но отталкивает именно убогость мыслеобразов в угнетении нищетой и дикая ветхость облика  в столкновении с голым миропониманием и сутью лишь в тряпке услужения нищеброда идее высшего разума, когда его берут своей целью утвердители нужд тирании.

В диалоге важно равновесие, этому равновесию учит не Иисус Христос, а его великий ученик Франциск Ассизский, говоря о добродетели, мимо которой не должен проходить человек, —   Sankta  poverted, святая бедность, подтверждает это. В своей «Голубой звезде» Борис Зайцев подтверждает идею существования человека в Sankta  poverted, он говорит о том, что воля к богатству есть воля к тяжести, а истинно свободен лишь беззаботный дух. Не могу согласиться с тем, что беззаботность должна быть полностью лишена связей, даже дурное распаляется неспроста, неслучайно дурное  в  человеке дает прогресс, и нельзя принять за оправдательный ценз кивание на разгорание дурной приверженности в человеке и его эманативное начало, берущее энергию генов.  И не каждые гены держат доминантой дурное, не блокируемое  хорошими природными данными человека.  И вот святая бедность, именно святая, беззлобная и праведная, не дает гнилью жадности и стремлению к пограблению или истреблению разрастаться в душе человека.  Так же и отчаяние не может владеть человеком целиком, он прочтет в прошлом диалоге его души с природой строку исцеления и спасения от отчаяния.

Оставаться на глубине отчаяния было нельзя, несмотря на то что оказавшись одна, я представила себя брошенной на дорогу, в безвременье, где я лежала на пути зверей, топтавших мою спину, и не было никого, кто мог спасти  мою молодость на взлете моей души в спасительное небо.

Из сословных традиций, сволочи растворились, подобно чайной ложке соды в стакане воды, добавив бочку дегтя в мое блюдце меда.  Глаза застилал мох отчаяния, он был первороден в моем молчании. Не было предмета иного внимания, чем поверженная духовность, вбитая в грязь и названная пережитком прошлого века. Я точно знала, что люди заблуждаются, и отчетливо чувствовала спиной звезды, а грудью — землю, куда уходило мое молоко, моя жизнь.

Слишком высокое сердце мое  оказалось пронзенным искрой материи Люциды, перетекая в ребенка, оставленного во мне любовью к его отцу.

А моя мама не отпускала меня в бабий путь, ей самой я досталась огромными усилиями, она сама и родилась—то в пути в 1940 году, в эвакуационном пути из деревни в город перед войной, Великой Отечественной.

Мама родилась, когда моя бабушка в суматохе эвакуации прыгнула с эвакуационной грузовой машины  на землю, уже в городе Горьком.  Ее рождение спасло и сестру моей бабушки тетю Марию, ехавшую вместе в город из голодного Безводного. Еще одна сестра моей бабушки, тетя Тася, в момент эвакуации семьи работала в Харькове, в райкоме комсомола, тогда среди молодежи было поветрие работать подальше от места, где родился человек, чтобы всех своих заслуг добиваться самостоятельно. Из  Харькова и увезли всех работников в концлагерь, в Германию. Люди не знали, куда их везут, они думали, это эвакуация в спокойный город, а ехали так долго в закрытых вагонах, что началась паника, но вырваться и убежать было не возможно. Перед посадкой в вагоны поезда многие работники видели, как уезжало райкомовское  начальство: за ними подъезжали машины и увозили всех в неизвестном направлении. Естественно, по прибытии в Германию, никого из харьковского начальства не оказалось, а народ привезли в концлагерь Любек. О пребывании в концлагере мною написан очерк, опубликованный группой ведущих писателей России во главе со Светланой Василенко в 2020 году в спецвыпуске альманаха «Линия фронта» в Москве.

Моя бабушка с матерью и сестрой 24 марта 1940 года на грузовике прибыла в город Горький с множеством сельского народа.  Всем прибывшим тогда давали временное жилье, бараки, люди стояли сутками в  очередях, чтобы расселиться, получить место для жизни.

Спрыгнув с машины, бабушка почувствовала резкую боль в животе, у нее начались роды. По случаю рождения моей мамы семье с новорожденной дали барак  без очереди.

Как выживали в войну? Новорожденных оставляли одних, выживет — не выживет, — судьба в руках Господа, так как все люди привлекались к труду за кусок хлеба. Младенцу собирали в марлю хлеб, смоченный водой, сворачивали этот хлеб конусом и ребенок ел через марлю этот  хлеб, высасывая его из марли. Молоко—то у голодной матери голодное, ребенок не наедался таким молоком, кричал день и ночь. Так выжила моя мама, родившись семимесячной. Дети войны были слабыми от голода, только к трем годам начинали ходить, этих детей при ходьбе шатало, сил не было ходить, но их любили и помогали освоиться, жалели.

Отношения  между людьми строились на сочувствии и взаимопонимании, поэтому новорожденная моя мать выжила, хватаясь за лучи добра. Бабушка никогда не видела помощи от отца ребенка, а когда  появилась у него такая возможность, она отвергла эту помощь. Я не берусь осуждать отца моей мамы. Как тяжело было выжить, мне рассказывали моя бабушка и ее сестры.

Чудовищам дано право выбора: быть им или преобразиться в человека, и не все чудовища выбирают путь преображения.

О невозможном пребывании и тяготах концлагерной жизни тетя Тася рассказывала мне, как самому умному ребенку в семье, который умеет внимательно слушать, и всегда в моем детстве, каждый год на День Победы встречалась наша большая семья, чтобы вспомнить  о погибших и почтить их память. В этих беседах закладывалось мое мировоззрение, и именно эти беседы о Великой Отечественной войне вспоминались в трудные годы жизни как пример мужества народа.

Обращение к сильным писателям и исследователям их творчества порождает особый духовный рост, и я поняла, отчего меня притянуло исследование творчества Ф.М.Достоевского Д.Г.Плыновым: в своей статье «Тайное послание Достоевского детям. При чем тут Тургенев» от 03.04.2026, опубликованной в журнале «Клаузура»,  Д.Плынов сказал так много для меня, что я  просмотрела, бегло изучая творчество Достоевского в университете. И в лекции Нины Феликсовны Щербак о Достоевском (благодарю Господа, что Он открыл для меня таких уникальных людей) я услышала основу творчества Достоевского, к  которой стремился мой ум, но я не находила этой основы,  а именно, разделение  любви телесной и любви духовной, это тяготение к двум Афродитам, Афродите Пандемос и Афродите Урании, о чем упомянул Иосиф Бродский в своей нобелевской статье. Для меня  существовало единство Афродиты как богини любви, красоты и плодородия.

Я нашла послание ко мне свыше в размышлении о названии романа «Бесы». После ключевой цитаты и литературоведческого анализа Дмитрий Плынов приводит аргументы тому, что «Бесы» не просто социальная критика либерализма:  «Достоевский показывает мистическую причинно—следственную связь: отцовское пренебрежение рождает не просто «плохого сына», а «беса» — духовное существо, которое уничтожает отца». Аргументируя название романа, говоря ««Бесы» — это не метафора, а духовная реальность»», Дмитрий Плынов открывает для меня действительную сущность хорошего отца словами  «опустошёнными из—за отцовского равнодушия». Пройдемся по тексту Дмитрия Геннадиевича Плынова:  «Название романа выбрано неслучайно. В Евангелии от Луки (8:32—33) Иисус изгоняет бесов из одержимого в стадо свиней. Достоевский переосмысливает этот библейский образ: «бесы» здесь — духовные сущности, которые вселяются в людей с опустошёнными душами, опустошёнными из—за отцовского равнодушия».  

Прочитав эти слова, я была озарена догадкой, думая о своем отце, анализируя его обращения ко мне при жизни. Мой отец никогда не был равнодушен по отношении ко мне: всегда я чувствовала его крепкую руку наставничества, и беспокойство отца по поводу моего будущего происходило из его желания открыть для меня прекраснейший мир литературы, ее глубины и ее воспитательной функции. Мой отец воспитывал меня вместе с литературой, давая мне читать книги, которые позволили открыться моему философскому мировоззрению еще в школьные годы, что и привело меня в университет. И это подтверждает неординарный случай после его безвременной кончины, которому я уделяю внимание далее.

Внезапно на пути отчаяния мне вспомнился момент похорон моего отца, точнее, день до самих похорон,  когда я пришла к его гробу, чтобы не бояться потом на похоронах вида умершего моего отца, первого в жизни защитника. Гроб стоял возле закрытого балкона.

Позади меня располагался  старинный  комод родителей моего отца, в котором бабушка Елизавета Орефьевна иногда прятала сладости, чтобы угостить нас с двоюродным братом Алешей, а после — с моими двоюродными братьями Денисом, Стасом.  Даже кошелек с деньгами у моей бабушки  находился под чистым, аккуратно разложенном в большом верхнем ящике комода,  накрахмаленным бельем. А дед хранил свои сбережения в одном из маленьких верхних инкрустированных ящиков на самом дне под разными открытками и письмами. Этот комод был символом сбережения ответственности за будущее детей в нашей семье.

Я встала напротив головы и груди отца в гробу, укрытого лаконично строгой, но красивой тканью. Нужно было проститься здесь, чтобы потом не лить слезы  перед людьми и обнаружить только свою выдержку и самообладание. Я положила на лоб покойному платок, сложенный во много раз,  как его складывал папа, прежде чем положить в грудной карман пиджака, и поцеловала отца в лоб сквозь этот его стираный платок. Естественно, поцелуй был краток и не предвещал особых предзнаменований, воплей, эксцессов и придурочных показушных действ для зрителей и невоспитанных  людей, что всегда приводило в ужас детей семьи.

Я искренне сочувствовала папе, ушедшему от обширного инфаркта в палате интенсивной терапии во время моего вечернего дежурства в планетарии, откуда вечером нельзя было выйти из—за аппаратуры. Целый день администраторской работы не утомил меня, благодаря междугородним телефонным звонкам и между делом, беседами с возлюбленным по междугородке. Рутина не жрёт  человека,  если его любят, как меня любили, и как любила я.  Но эта любовь дается именно от родителей, они закладывают в душу ребенку любовь.

Ключ от планетария случайно унесла с собой директор, и мне следовало дождаться ночного сторожа. В это время в больнице умирал мой отец, и мне позвонили, попросив придти проститься с ним. Через три часа пришел ночной сторож, и я поехала бы сразу в больницу, но была уже глубокая ночь. Я не без труда дошла до автобуса.  Путь от планетария лежал по дороге, возвышающейся вверх. Планетарий  находился на территории Благовещенского монастыря, и этот монастырь снова был открыт через несколько лет, в знак  возвращения городу этого исторического места и возведения нового здания планетарию на другой стороне реки.

Мне было крайне сложно идти затекшими ногами, и я решила сначала доехать до дома, чтобы встать под душ и смыть усталость, иначе невозможно было идти, а потом вызвать такси и отправиться в больницу к отцу, чтобы поддержать его, может, обойдется. Он вел себя как маленький в последнее время, нуждался во всех, кому некогда, я даже сказала ему однажды по телефону:

— Пап, ну не будь маленьким, напиши роман, у тебя масса времени! Или переведи кого—нибудь с английского или на английский, позвони коллегам в академию, пусть заинтересуют тебя жизнью, привезут какой—нибудь текст. Или твоя первая жена пусть привезет тебе с кафедры этот текст, поделится своими приобретениями инъяза, отвлекись от рутины, врачей своих, они бесполезны, когда мама тебя не принимает за человека, а только панически боится, как дитя ушедшей войны. В маме изначально заложен ужас войны и страх послевоенного голода, когда она видела крыс, питающихся умершими животными. Папа, посылай врачей подальше, чтоб не мутили сознание лекарствами.

Я не могла тогда понять, что отец уходит навсегда, перенести произошедшее с людьми во время перестройки он не смог, но он так угнездился в моем сознании вечным своим порой излишним вниманием, что даже его простой телефонный звонок для меня  приходился очень некстати. В  моем сознании не было момента прощания с отцом, а был только, сейчас кажущийся мне циничным,  мяч игры: пообщались, «хлопнули—топнули, и разошлись».  Так нельзя, надо быть внимательными к старым родителям.

Но когда я уже была собрана и с ключами обувалась в коридоре, в дверь тихо, будто извиняюще, позвонили. Пришел мой друг из больницы, он был врач из хирургического отделения. Сочувственно, по—братски обняв меня, он сообщил, что мне никуда не надо выходить из дома, папа не дождался меня и  ушел в мир иной. Я уткнулась в грудь хирурга, успокаивающего меня, поплакала,  и сказала:

— Как же тяжело он жил, и ушел так же тяжело, в ожидании.  Как же можно человеку так трудно жить в вечной борьбе с противниками, быть не понятым и не принятым близкими людьми?!

— Твой папа не был не принятым, Лена. Его вечное служение правосудию не допускало оглашения. Ты же остаешься не одна, с дочками и мамой. Я завтра сообщу твоему супругу все сам. Надеюсь, он придет.

— А зачем? Если бы пришел вовремя, а что после времени зря бередить. Пусть продолжает свою гульбу, не дорос до серьезных отношений.

— Он принесет еды детям и тебе, но он никогда не дорастет, бизнес требует игрового поля, иначе не хватит сил, он же возвращается домой ночью, а уходит утром. Я видел его возвращение несколько дней назад. Не переживай. Ты такая красивая… тебе идет радоваться. Улыбнись, пожалуйста, иначе я не уйду, буду беспокоиться. А дома сыновья и жена меня заждались, дежурство закончено, они знают. Я по внутренней связи услышал на работе сигналы «sоs», что твой папа умирает, спустился вниз, на первый этаж,  в ПИТ, но помочь уже оказалось нельзя. Сердце не шутит, Лена. Береги себя. Если хочешь, поплачь, конечно, только утром ты удивишь своим лицом всех, кто встретится на пути, а могла бы обрадовать.

— Я не могу улыбнуться, и не могу задерживать вас.  Идите, пожалуйста.

Проснулись дети, вышли в коридор. Я простилась с Леонидом Ивановичем и обняла детей.

Мы простояли, обнявшись, примерно с полчаса.

Теперь папа в гробу выглядит не респектабельно. Кладу платок, целую, и в попытке взять платок в свои руки с его лба, вдруг меня останавливает рука мертвого отца, неожиданно хватает мою левую руку чуть выше запястья. В ужасе я хотела было отпрянуть, но отец крепко держал меня своей мертвой рукой, как при жизни, не отпуская гулять, а заставляя  делать уроки и удерживая меня дома за книгами.

— Это судороги, не пугайтесь, Лена. Я помогу вам, — слова медсестры, помогавшей маме справиться с ее слезами, будто разбудили меня.

— Он живой, но спит? Он жив! Как вцепился в руку..!

Но рука уже одеревеневшая.

— Папа мертв, Лена, это судороги у него. Только не пугайтесь, так бывает, я не первый десяток лет в медицине. Ваш папа  сознанием был связан с вами, он каждую минуту думал о вас, Лена. Оттого эти судороги его мертвого тела. Он слышит вас в эту минуту, у мертвых слух остается после смерти.

В тот момент, когда рука мертвого отца очень крепко, до онемения, держала мою руку, у меня закружилась голова, и внутри себя, сквозь странный гул, будто через арку, я услышала слова отца, которые не слышали ни моя мама, ни медсестра, находящиеся метрах в  пяти от меня:

— Я сейчас на совещании. Мне инкриминируют все пройденные грехи, убеждая в этих грехах. Я твой рыцарь, ни  один раз тебя спасал от бандитов. Извини, вы живете в бандитском районе, а меня здесь ждет разбирательство с душами осужденных мною, криминальные авторитеты не жильцы, они меня тут заждались. Все с просьбами о помиловании, но я не прощу никого. Ты теперь без меня борись, Цыпленок».

Выступили злосчастные слезы, которые я скрывала.

— Папа, как бороться? Не уходи!

— Я должен уйти, иначе ты сейчас уйдешь со мной. Прощай. Помни своего первого рыцаря. У тебя их трое впереди. Отпускай их свободнее, не сжимая сердца. Живи…  Я скрутил бы всех в бараний рог ради тебя, дочь, ты знаешь.

Медсестра пытается разжать пальцы отца, но не получается. Голова моя кружится, и эти слова сквозь гул тянут за собой, но я сопротивляюсь. Уж слишком цепкая хватка. Маме плохо, она кричит «Лена! У тебя синеет лицо! Отпусти его!»

— Мама, успокойся, не я его держу, а он меня.

— Отпусти сердцем, душой.

— Но как? Я же люблю его.

Я пытаюсь ее успокоить, а сама вся в поту не только от попыток освободить руку, но и от мыслей о том, что вероятно отец жив. Я четко подумала, что папа уснул, как в романе Вильяма Шекспира «Ромео и Джульетта», где Джульетта спала под воздействием лекарства, данного святым отцом, а Ромео нашел ее такой в склепе, но они хотели бежать от своих родителей.

Головокружение от слов мамы прошло, ее аргумент о синеющем моем лице привел меня в чувства.  Мама будто перетянула меня на свою сторону, подошла близко, отстраняясь от отца, и приложила к моему лбу молитву бабушки Анны, ее матери. Пот перестал выступать и заливать мне глаза.

— Ничего не делайте, Лена, это не поможет, а наоборот, сильнее зажмет его капкан.

Такая судорожная готовность отца была обусловлена памятью об ужасном событии в нашей жизни, когда брат папы и его жена с родственниками и студентами—выпускниками Горьковского медицинского института, который они окончили, и праздник был организован именно по этому случаю. За большим столом с пирогами и всякой едой я сидела на коленках у папы, и кто—то из друзей—сокурсников дяди Толи и тети Тани принес чистый спирт, так как все студенты подрабатывали, кто в больнице, кто в морге, и спирт у них был. Папа удивился этому подношению к столу и стал спорить, что это не спирт вовсе, а друг дяди Толи и тети Тани, который с ними вместе праздновал окончание мединститута, налил в кружку от чая спирт, но папа все равно не верил.  Тогда этот друг зажег спичку над чашкой со спиртом,  а я сидела у папы на коленях,  и некуда было уйти, мама сидела рядом с нами, было так много народа, что обалдеть можно. Спичка неожиданно упала прямо в чашку со спиртом,  и этим воспламенением задело меня, огонь попал на мою правую руку и мои волосы. В панике никто не видел, что горит моя рука с тыльной стороны ладони. Огонь на волосах потушили быстро, сунув меня под душ.  Пылающую руку мою во льду я почувствовала только в ГИТО.

Путем огромных усилий мою руку вынули из его пальцев. Была вызвана скорая помощь, она приехала очень быстро, врач перерубил мышцу руки мертвого моего папы в области локтя, чтобы судорога отпустила его сжатые на моей руке пальцы. Мертвая рука со скрюченными пальцами была положена под покрывало на грудь отца к другой его руке.

— Пейте сейчас это лекарство сейчас, Лена, иначе не сможете ни спать, ни жить спокойно  после этого. Вы же не хотите оставить в расцвете сил своих дочек?! Не рассказывайте им до похорон о случившемся, и по возможности, не рассказывайте подольше и после.

Я вспомнила один дождливый день, когда отец был еще жив, но уже болел. Это был летний день, но дождь моросил с утра, а днем разошелся так сильно, что барабанная его дробь по балконной крыше и подоконнику запрещала выходить на улицу.

Я собралась и вышла без зонта, с открытой головой. Изнутри меня распирала радость. Я шла к родителям. В пути я нарвала большой  букет сирени, срывая ветви, окатывающие меня дополнительной влагой. Родители были рады, но мама обеспокоенно высказала мне, что не надо в дождь беспокоить отца, иначе он ночью будет мучиться и не уснет.

Мы поставили сирень в трехлитровую банку, и вышли на балкон с папой. Мама стояла на пороге балкона и что—то пыталась говорить, но мы сказали ей, что надо помолчать и послушать дождь.

— Христианство создает новую диалектику, это диалектика любви. У тебя через  года будет человек, и ты поверишь ему и полюбишь. Ты почувствуешь его руку наставничества, он сможет удержать от конфликтов и ошибок тебя, удержать в рамках разумного. Живи свободно и жди его.

—  Ладно, попробую, пап, — сказала, зная, что сколько бы ни было попыток обрести снова любовь,  новую, не запятнанную недоверием, или точнее, неопытностью, новые попытки станут испытанием для меня.  В лице общественной морали нет идеального женского образа, кроме Богородицы.  Книга жизни и судьбы уже написана, а мне придется писать в ней страницы белым грифелем.

Люди же привыкли измерять по себе, а каждый не столь чист, сколько ему нравится видеть грязь снаружи, изнутри себя собственные прегрешения  никому не  видны. Это даже не природная слепота, а душевная.

— И если хочешь, даже роди еще!

(Вот еще… Не было печали!..Что я, животное что ли…)

А что? Жалко, что я не посижу с твоими детьми, а меньшого не увижу, даже если он у тебя родится вскоре. Не доживу. У тебя будет мир без меня. Чем ты наполнишь свой мир?

Отец умер осенью, через три месяца после этой встречи.

— Пап, ну ты даешь!

— Иди, дочь, гуляй! Назови сына в мою честь. И спасибо за сирень тебе. Я знаю, что она значит.

Сирень значила только любовь, настоящую, сиреневую, живую любовь в слезах свежего дождя, прозрения, лупы которого в дождевых каплях увеличивают объемы  трагикомических вывертов судьбы, — истинный Лист Мебиуса.

Я вышла на улицу.  Дождь прошел, на дорогах лежали мокрые пушистые семена ольхи, скрученные желтыми гусеницами, прилипающими к подошвам. Было тихо и тепло идти по мягкому ковру ольхи.

Дети вернулись из школьного лагеря радостные, с подарками. Мир был пока с папой, с родителями.

Папа тогда мне еще поведал о том, кто будет моим зятем. Он угадал точно. Если бы он оставался жить, и мы уехали бы из неблагополучного места, рассадника пьянства, где не пьет только дождь, то мои воспоминания не были бы так остры.

Елена Сомова

___________

Зайцев Б.К. «Далекое», — М.: Советский писатель, 1991. — 512 с;

Плынов Д.Г.  «Тайное послание Достоевского детям. При чем тут Тургенев»,  Журнал «Клаузура» 03.04.2026;

Лекция Щербак Н.Ф. «Лев Толстой о страсти, любви и духовности»;

Бродский И.А. Избранные стихотворения/ Послесл. Э.Безносова, —  М.: Панорама, 1994. — 496 с. — (Серия «Лауреаты нобелевской премии»).