Книга Веры Зубаревой «Лоцман на трубе» открывается посвящением: «Светлой памяти моего отца Кима Беленковича (1923–1999), „лоцмана на трубе“ – капитана дальнего плавания, старшего лоцмана одесского и ильичёвского портов, журналиста и писателя, маяка и берега». В романе использован его архив – дневники, очерки, рассказы, фотографии. Роман «писался „в четыре руки“», говорит автор, «так как мой текст постоянно взаимодействовал с отцовским, перетекая в него, и наоборот. Это художественный роман о жизни моряка, его мыслях и чувствах, об отношениях с родными и близкими, с друзьями и коллегами. Это история моря и берега, души и духа, штормов и штилей». В яркой, насыщенной событиями жизни одного человека отражён портрет эпохи.

Книга написана поэтом. Вера – поэт философского склада, поэтому любое событие становится поводом для раздумий, обобщений. Вот семнадцатилетний Ким звонит матери перед уходом на фронт. Телефонный разговор-прощание прерывается. «Всё. Связь прервана. Но только та, которая по проводам. Другая растёт, крепнет, разветвляясь жилами, сосудами, нервами». А вот пятилетний Ким спрашивает у бабушки, кем он будет, когда вырастет.

«— Ты будешь на гребнях стихий, и они будут слушать тебя, как тело слушает голову. Они будут нести тебя, а ты будешь ими управлять. И всегда, и везде вы будете единым целым… Это невидимые силы мира.

— Так значит, я буду их повелителем?

— Значит, будешь».

Вспоминается автобиографический роман «Обещание на рассвете» Ромена Гари, мать которого твёрдо верила в его высокое предназначение и внушала это сыну, идя при этом на многочисленные хитрости и уловки, чтобы осуществить свою мечту. Вокруг Кима нет никакой суеты, чтобы помочь ему состояться. Главное – вселить веру в будущее, веру в себя, воспитать внутреннюю силу. У матери Кима в детстве «обнаружили двойной порок сердца, и врачи предупредили, что девочке будет нелегко с таким заболеванием. „Это ничего, — отвечала им бабушка Кима. — Главное, чтобы не было порока души, а с пороком сердца как-нибудь проживём“. И мать жила, и даже родила двоих детей». Может быть, своим умением предвидеть будущее бабушка заложила оберег над внуком на долгие годы, потому что несколько раз он чудом избегал смерти. Эти мистические моменты отражены в книге.

В 1941 году в канун совершеннолетия Кима в корабль, на котором он нёс военную службу, попала бомба. Погибли все, кроме двух человек. Уцелевший матрос Лавренко подобрал раненого Кима, втащил в шлюпку, и так они плыли, пока их не подобрал «взявшийся неизвестно откуда тральщик». Дома в Одессе «получены были две похоронки — одна на него, а другая на его отца». Но бабушка сказала матери: «Муж твой погиб. Не жди его, не вернётся. А Ким — жив. Не смей оплакивать его».

«И почему каждую войну считают последней? — задаёт вопрос автор от имени своего молодого отца. — Вот и эта кончится, и все уже сейчас мечтают о наступлении вечного мира после разгрома фашизма. Так ли это? Или, может быть, объявится новый фашизм под другим именем и вновь толкнёт народы на кровавую бойню?»

Зубарева не только поэт, она крупный литературовед. Занималась теорией предрасположенностей в аспирантуре Пенсильванского университета под руководством Арона Каценелинбойгена, ставшего её другом, соавтором и сооснователем журнала «Гостиная» (Вера возглавляет его уже более 30 лет). В своей редакторской колонке она вспоминала их первую встречу:

«– Ну и над чем вы сейчас думаете? – спросил Арон.

–  Думаю о субъективности восприятия Эдема Адамом и Евой… Многие считают, что Эдем был раем в шалаше. На самом же деле, как следует из текста, Эдем был полон опасностей. И главная опасность коренилась в Творце. Да, да! Согласитесь, „отрубить“ творение и производить над ним манипуляции – не самая безопасная вещь для творения. И главное – никаких гарантий, что что-то подобное не повторится в будущем… А где гарантия, что Бог не создаст соперницу из ещё какого-нибудь ребра Адама?..  Рай перестал быть раем, и с ним распрощались… Познание – и есть изгнание. Прощание с иллюзиями».

В восемь лет Вера получила в подарок от отца тетрадь с его духовным наказом:

…Пусть море Чёрное шумит,

Пусть старый дуб листвой колышет.

Узнай, о чём он говорит,

Услышь, чего никто не слышит.

«Надеюсь, что каждый, кто откроет эту книгу, вспомнит и историю города, и собственную историю, и историю своих родителей. Не в этом ли смысл книги?» В этом тоже видит свою задачу автор. И правда, ассоциации начались у меня с первых страниц. Вот описание обучения Кима в морском училище, когда бывалый моряк «перед „салажатами“ начал скороговоркой перечислять снасти стоячего и бегучего такелажа: крюйс-брам-ванты, фор-стень-фордуны, форбом-брам-бакштаги, фока-брасы, фор-марса-брасы… Ким только рот раскрыл». И я вспомнила, как мой отец, который в юности занимался парусным спортом, объяснял мне, что такое бом-брам-стеньга, бушприт, форштевень и т. п., когда я читала Жюля Верна. Строки о том, что «в тёплые летние вечера вдали от берегов, когда барк, идя под всеми парусами, накренившись от свежего ветра, проглатывал мили, на палубу вытаскивали из кубрика гитару, и над морем неслись песни», напомнили, как мы с папой пели: «Когда после вахты гитару возьмёшь и тронешь струну за струной…». А город Одесса, в котором я никогда не была, но с которым связан мощный пласт русской культуры!

Одесские дворики.

«Кто-то играл Бетховена, выманивая луну, и она зависала над двором до самого рассвета. Когда пианист переехал, со двора улетучилась музыка. Вместо неё иногда включали транзистор, но это уже было не то… Вечерами всё накопленное в тайных уголках двора с виноградными лозами заглушалось трескотнёй телевизора… Внешний мир беспардонно вкатывал в комнаты… Только море оставалось прежним — вдумчивым, строгим, смывающим сиюминутность». Психологические портреты и речевые характеристики соседей колоритны и выразительны. Одна из соседок по новой квартире «с первого взгляда испытала небывалое расположение к новому жильцу. Со второго — она уже боготворила его, как боготворит зритель своего кумира на сцене. Каждое появление Кима сопровождалось бурными аплодисментами её восхищённого сердца». Коммунальная квартира по-одесски: «Решено было две маленькие комнатки с балконом оставить себе, а две большие отдать новым соседям… Когда Киму объявили о решении, Исай добавил: „А балконом вы всегда можете пользоваться. Приходите, отдыхайте здесь в тенёчке, сколько душе угодно“».

Детали делают повествование живым и осязаемым. Вот, например, старый моряк в военном Новороссийске идёт в порт с бидоном керосина, отдавая себе команды «лево помалу!», «так держать!» и – «полный назад!» при встрече с пожилой женщиной. А когда та его упрекнула, что наклюкался с «самого ранья, чёрт старый», отвечает: «С радости, мадам. Сынок Героя получил и три дня отпуска».

Вести дневник во время войны рискованно, но молодой курсант то ли не знал этого, то ли не придавал значения. Из этих дневников, обнаруженных после смерти отца, дочь узнала о его первой любви к радистке Л. Ким пишет о перипетиях службы, вдвойне опасной, потому что нет земли под ногами. «Я не понимаю, из каких соображений держат судно, гружённое боезапасом, на виду у всех на внешнем рейде более десяти суток? Но мы – маленькие люди и нам „не должно сметь своё суждение иметь“, хотя больше всех достаётся нам». Это цитата из главы «Чёртова Керчь» – город, где война застала семью моей мамы. «По свидетельству историков, из всей 2500-летней истории города самым драматичным был кровавый 1942 год», пишет Зубарева. Но и на войне бывают передышки: «В Керчи достали байдарку и покрасили её. Скоро сделаем весло и будем кататься, если условия позволят». И всё это время Ким мечтает о встрече с любимой девушкой.

Им везёт. Капитан принял решение сыграть свадьбу Кима с Л. прямо на паруснике, сделав исключение в военное время, и оба получают направление на пароход «Чауда». Но вмешивается судьба, и Кима в последний момент отправляют на другой корабль заменить убитого матроса. Свадьба не состоялась. Позже он узнал, что при обстреле «Чауды» погибли двое, старпом и молодая радистка… Впоследствии «Чауда» будет переоборудована немцами, вновь затоплена и восстановлена после войны. Корабли оживают, а люди никогда. Как и киты.

Киты в романе – и часть биографии, и метафора. Путешествию в Южное полушарие с китобойной флотилией «Слава» посвящена глава «Жил отважный капитан». Из промыслового журнала 1956 года:

«Очень многолюдно сейчас в Антарктике и Антарктиде. Рыщут по необъятным просторам океанов как голодные псы китобойные флотилии, пожирают тысячи и десятки тысяч китов и никак не могут насытить своё прожорливое чрево. Всё мало! А на материк впервые в истории земного шара высаживаются первые Робинзоны науки, следопыты последней неизведанной земли. Что ждёт их там? Что нового принесут нам их смелые попытки проникнуть в тайну шестого континента?»

И далее:

«У Кима было двойственное отношение и к освоению Антарктики, и к собственно промыслу. С одной стороны — стремление выполнить план, соревновательный инстинкт, а с другой… После удачной ловли Ким всегда был на стороне пострадавшего моря. И действительно, как можно объяснить осиротевшей семье кита смысл этого убийства? Киты – известные однолюбы. Всякий знал, что оставшийся в живых кит будет тосковать и не находить себе места ещё долгое время, может, и до скончания своих дней, и эту тоску не залечить ничем».

Пробоина в трюме, протечка котла, обледенение корпуса китобойца, угроза столкновения с айсбергами, «ревущие сороковые» с их штормами, невыносимая жара – это будничная, «спокойная» часть жизни капитана Беленковича. Бури житейские трудней обуздать. Первый брак Кима, в котором родился сын, распался. А потом его познакомили с красавицей Лялей. Глава «Сватовство», пожалуй, наиболее драматичная в книге. Чем-то эта девушка напомнила Киму его первую военную любовь, и бравый капитан делает предложение. Казалось бы, вот оно, долгожданное счастье! Но сердце красавицы занято. Незадолго до этого она познакомилась с кинооператором, для обоих это была любовь с первого взгляда. И Ляля отвечает Киму: «Я тебя не люблю… Я не тебя люблю». Но «киношник» не звонит и не пишет, а гордая Ляля не проявляет настойчивости в выяснении отношений. Через месяц сыграли свадьбу. «И был вечер, и было утро. День второй начался стуком в калитку». Матери дома не было, и новобрачная вышла получить телеграмму. «Работу фильмом закончил. Люблю. Приезжаю. Женимся. Твой…» После отъезда киношника мать перехватывала бесконечные телеграммы и письма от него, бегала на переговорный пункт и говорила ему, что дочери нет в городе. Ляля узнала об этом через много лет. «Медовый месяц принёс больше горечи, чем мёда в их начинающуюся жизнь». Постоянная тоска жены сопровождалась её болезнями и привела к туберкулёзу.

И у Кима, и у Ляли первая любовь не была обычным этапом становления, оставляющим приятные воспоминания. У них это чувство такой силы, что проходит через всю жизнь. И тем более сильное, что осталось невоплощённым. У Кима невесту забрала война, у Ляли отняла жениха злая судьба, орудием которой стала родная мать. Киты однолюбы, Ким и Ляля тоже. Исполины – одни по размерам, другие по своему внутреннему потенциалу. Сильный потенциал личности при определённом стечении обстоятельств рождает трагедийную мощь, шекспировские характеры. Масштаб личности определяет масштаб переживаний и поступков. Большинство же, кого мы встречаем в жизни, чеховские персонажи. Может быть, литературоведческие интересы Зубаревой, включая её новаторский анализ чеховских пьес, уходят корнями в ранние наблюдения за незаурядными характерами и судьбами.

Из дневника Кима: «Какая ошибка была совершена! Пожалуй, винить тут некого, разве что себя. Я видел дальше, но в тот момент глаза мои были закрыты, и молчал разум». Он надеялся, «что Ляля вдруг очнётся и разглядит его. А она тоже была, как слепая. Так и поженились – оба с закрытыми глазами». «Living is easy with eyes closed», – пели Beаtles. «Ему часто снилось, что он одинокий кит, чью половину убил гарпунёр, и теперь он колесит и колесит по океану, в поисках и тоске… С кораблями ему было проще… Они уносили от неразрешимости, пришвартовывали к надежде. Они тосковали по нему, а он – по ним, и в этом была та желанная, идеальная обоюдность, о которой можно было только мечтать».

Ещё в первом браке «он понял, что любовь – это когда мечтаешь о женщине. О Тане (первой жене – Т.Я.) он мог только думать, вспоминать. А вот об Л. он мечтал постоянно». И теперь, «сравнивая это чувство с любовью к Ляле, он явственно ощущал, насколько оно отстоит от всего, что позднее пришло в его жизнь… Ничего похожего на то, что у него было с Л. Л. пришла к нему, как дыхание, как душа к Адаму, и выдохнуть её можно было только со смертью».

«В памяти он всегда одинок. Вина перед отцами… Она открывается не сразу, а по мере странствий по жизни… Отцы — как большие корабли. Когда они отчаливают от берегов жизни, дети становятся гаванью памяти о них».

Такой гаванью для Кима Беленковича стала книга его дочери, родившейся во втором браке. Дочь с ранних лет стала опорой и счастливой судьбой отца. Когда после очередного раздора мать потребовала, чтобы отец уходил, больная дочка обхватила его руками и закричала: «Сама уходи! А папку я не отдам! Он мой, мой!» И отказалась мерить температуру и лечиться, пока мать не пообещала, что папа останется навсегда. А позднее папка, которого маленькая дочка отстояла для себя, своими решительными действиями спас девочке жизнь, когда она заболела брюшным тифом.

Повседневная жизнь капитана дальнего плавания сопровождается постоянным риском, но работа Кима безупречна. При этом «один семейный корабль потопил, и второй уже дал крен… Вот тебе и отменный капитан, вот тебе и старший лоцман. Да, на море решения принимать куда проще». Но когда подросли и встретились сын и дочь от двух его браков, Ким увидел, что «из неправильных решений, ошибок и описок, невзгод и разочарований выросли такие прекрасные дети», и это сделало его счастливым.

Заключительная глава посвящена возвращению в порт затонувшего корабля «Моздок». В 1972 году в одесском порту произошла трагедия: 13 января при двадцатиградусном морозе и штормовом ветре болгарский танкер «Лом» врезался в теплоход «Моздок», перерезав его почти пополам, «взорвался сам и стал тонуть, увлекая за собой свою жертву». Взрыв потряс город. В домах на берегу повыбивало стёкла. Судно затонуло в 4,5 милях от Воронцовского маяка. Это могло бы не иметь продолжения – мало ли на свете затонувших кораблей! Но «Моздок» «был бомбой замедленного действия. В его трюмах находилась 921 тонна химикатов, почти половина из которых — ДДТ. Разгерметизация этого груза неизбежно привела бы к экологической катастрофе». В течение долгих месяцев шла работа, чтобы придать кораблю плавучесть, восстановить прочность разрушенных конструкций и обеспечить сохранность опасного груза. По предложению и схеме Беленковича прямо к торчащей дымовой трубе затонувшего судна приварили мостик, и ему же предложили встать на него в решающий день.

18 августа 1974 года старший лоцман Ким Беленкович поднялся по штормтрапу на трубу. «Я сказал, что такого в мире ещё не было – лоцман на трубе», – записал он в дневнике. И вот «корабль всколыхнулся под ним, словно оживая». Проводка заняла 40 часов. «Порт замер… Лучилась поверхность вод. В ореоле света плыла над их зеркалом белоснежная фигурка лоцмана. Он вёл судно к берегам, воскрешая его к жизни и мысленно возвращая свету и его, и затонувшую „Чауду“, и свой первый корабль, пострадавший во время бомбёжки в 1941… Его приветствовали пароходы и катера, он отдавал им честь, и моряки вытягивались по струнке, глядя на него в бинокль… На горизонте появились алые паруса заката и сопровождали корабль, пока он вступал в ночные воды».

«Лоцман на трубе… Это почти что скрипач на крыше. То же соло над миром, окружённым стихиями неба и вод, то же смешение улыбки и грусти в поступке, то же одиночество духа и объединение души со вселенной. Таким ты остался навеки в истории города». Так завершила Вера Зубарева роман-память о своём отце. Остаётся поздравить автора и читателей с появлением этой уникальной, увлекательной, исторически значимой книги. Семь футов под килем, «Лоцман на трубе»!

Татьяна Янковская

___________

Лоцман на трубе : роман-память / Вера Зубарева.

— Астропринт, 2026. — 280 с. : ил.

—ISBN 978-617-8381-86-8