Москва, «Стеклограф», 2024

Эту удивительную книгу Милы Борн мне хочется назвать музыкой на границе времени: книга-размышление, книга-откровение, книга-кадр, книга-минута-для-себя. Пролог и эпилог тактично приглашают читателя в личное пространство автора. Они будто бы настраивают “оптику духа” для разговора о притяжении, снах, утрате, смерти, памяти. Именно эти пять тем составляют пять эклог книги. Отсылка ли это к «Эклогам» Бродского, или авторский намёк на свод законов или песенный жанр – решать читателю самому. Для меня это название глав сработало как камертон, не дав потеряться в зыбких, порой истончающихся до исчезновения, образах.

Свободная, полётная, импровизационная, местами джазовая поэзия частей завораживает. И вот я уже, и сама не понимаю, как перестаю читать и начинаю внутренне слышать стихотворения: ловлю смену темпа, нетерпеливо жду коду каждого, бегу за строкой, иногда длящейся, длящейся, длящейся… и проваливаюсь в белые листы-паузы между частями. Музыкальность поэтики этой книги удерживает то, что иначе рассыпалось бы – повторяющиеся образы, короткие рефрены, ритмические «сбои», когда короткая строка обрывает длинную, и смысл будто перетекает через край.

Читая стихи этого сборника, я будто перехожу из одного состояния в другое: явь – сон, прошлое – настоящее, голос со стороны – голос внутренний. Это ощущение почти физического перехода делает книгу особенно ценной для того, кто ищет в поэзии не готовых ответов, а пространства для собственного переживания. Книга даёт возможность осмысления состояний перехода, экзистенциальной работу тонкой формы, которая не предъявляет готовый смысл, но раскрывает путь к нему.

Важную роль в создании пространства-моста играет и работа с деталями. Здесь нет «пустых» подробностей: бытовые образы становятся проводниками между состояниями. Окно как рамка, которая одновременно соединяет и разделяет; трамвай как пространство между «было» и «ещё не», где время течёт иначе. Считываю эти детали как сигналы: они не объясняют, но настраивают восприятие, заставляя замечать переходы, паузы, полутона. Именно поэтому стихи Борн хочется читать медленно, разрешая себе возвращаться к особым строкам – в них много недоговорённости, и смысл рождается без прямых утверждений, в тонких сдвигах, в том, как одно состояние незаметно переходит в другое.

На это незаменимо работает и поэтическая техника. Переносы строк постоянно ломают ожидание: строка обрывается там, где я жду паузу, а смысл «перетекает» дальше и дальше, как во сне. Смена масштаба в одной строфе – от крупного плана (капля на стекле) к дальнему (город за окном) «проваливает» из одного состояния в другое. Звукопись и аллитерации добавляют ещё один слой: я «слышу» стихи, даже если читаю про себя, и именно эта музыкальность делает зыбкость завораживающей.

В середине сборника меня, как и многих, магнит стихотворение «Одному поэту». Первые строки задают тон беспощадного разговора со временем: «Нужно сорок лет ходить, чтобы забыть, / нужно бежать, укрываться от памяти, как от врага…». В эклоге об утрате, это стихотворение о смерти препарирует смысл существования всего – человека, его творчества, его чувств и связей: зачем это всё, если всё оно конечно?  По-Бродски броско по смыслу, по-гумилёвски образно, с ахматовской спокойной обреченностью – так во мне откликаются строки сборника, настраивающие тот самый взгляд на время как на неумолимую величину, которая присваивает и стирает всё со-творимое. Но у Борн эта оптика смещается: здесь время становится почти врагом в пожизненном битве-танце за право остаться смыслом друг для друга.

Обложка МЕМОРИ ПОСТУМ

Или вот строка: «За окном — не напрасно, не глупо ли / повторять всё, как прежде, как встарь?», – и у меня уже скрипит ночной фонарь над аптекой. Бессмысленность, зафиксированная Блоком, и не подлежит разбору, но здесь, у Борн – это вопрос, и я его слышу, как собственный. Книга включает то восприятие читателя, которое принято называть эффектом присутствия. Я открываю её и, на секунду сливаясь с автором, становлюсь участником разговора с отстранённым Блоком, сосредоточенным Белым, мурчащим Бродским, немного грустным Маяковским, чуть растерянным Ходасевичем. И именно в этом переходе от утверждения к вопросу и рождается мой внутренний голос «а нужно ли повторять?».

Проверка того, насколько старые формулы работают сегодня. Честный разговор с ушедшим, в котором традиция помогает найти свой неповторимый внутренний голос. Взгляд прошлого не фиксирует и не судит, он даёт возможность увидеть себя иначе, через призму культурной памяти. Это даёт опору, структуру посреди неопределенности. Обращение к узнаваемым традициям поэтики XX века не давят, но помогают держать равновесие в движении, “переговариваться книгами или затёртою строкой”. Я чувствую, как стихотворение «достраивается» в сознании, словно музыкальная тема, которую играют в разных вариациях.

И мне эти аллюзии и переклички со знакомой поэтической канвой помогает удержать то, что ускользает между строк – как не сойти с ума от необходимости отпустить и как начать помнить главное. Почти домашняя, близкая, очень человеческая обида звучит во всём, даже в “посмертной короне”. Мне очень нравятся “мостки” Борн к богатой палитре поэтов XX века – для меня они становятся тактильно значимой связью между эпохами, и я на переходе между ними оказываюсь в особом месте-без-времени, где можно себе позволить остановиться и понять немного больше про себя, смерть, память, жизнь, любовь.

Память в этом сборнике – это строительный материал: она прямо сейчас, в моменте чтения, формирует жизнь. Здесь каждое слово звучит как попытка поймать ускользающее мгновение и сделать его частью настоящего. Каждая эклога – своё измерение памяти, свой способ разговора с миром, с другим человеком и с культурным наследием. Попробую рассмотреть их через настройку от автора, из пролога: через память как живое действие.

Первая эклога, о памяти. Я вижу от оптики пролога память как активный выбор – что удержать, что отпустить, как соединить личное и общие коды. Так настраивается целостное движение – раскрывается способ формировать жизнь «здесь и сейчас». Диалог с живым человеком проявляется в интонации обращения, в попытке быть услышанным и удержать связь. Как же мне нравится фотографическая магия стихотворений этой части! Детали создают потрясающе живой образ, но он уже прошлое, он уже снимок. И тут же меня выхватывает, взгляд автора, становящийся моим взглядом – точкой настоящего, из которой пока еще можно изменить всё.

Вторая эклога, о притяжении. Здесь память лёгкая, тактильная, магнитная: бытовые мелочи, ощущение близости работают как якоря: они фиксируют момент, чтобы он не уплыл. Частая мгновенная смена экспозиции – от “макросъёмки” деталей до панорамного обзора – и я чувствую, как уже моя память шепчет о своём «держись, не отпускай».

Третья эклога, о снах. Сон – другая оптика Борн: нестойкая, мерцающая, но не менее настоящая. Здесь строка живёт своей жизнью: то перескакивает, как сюжет в сновидении, то “залипает” и не может никак прерваться. Память во сне собирает из намёков, полутонов, обрывков интонаций новое понимание своего существования. Недоговорённость делает мысль живой, потому что память во сне, как и в моменте реальности, – всегда неполная, и в этой неполноте её правда.

Четвёртая эклога, об утрате. Утрата здесь как поворот, за которым уже много не видно – когда что‑то уходит, память становится способом удержать его след. Рефрены, повторяющаяся короткая фраза, образы, как хлебные крошки на затерянной тропе, собирают единое звучание. Один и тот же мотив появляется с разными оттенками, и стихотворение «достраивается» в сознании, словно музыкальная тема, которую играют в разных вариациях. Утрата перестаёт быть потерей: она становится пространством, где память заново определяет то, что важно.

Пятая эклога, о смерти. Смерть – хороший советчик живым, если правильно слышать её голос. Тема, которую легко превратить в пафосный жест, у Борн звучит тихо и точно. Смерть здесь граница, которую память учится держать: не отрицать, не романтизировать, принимать как-есть, осознавая её достоверность и необоримость. Если время ограничено, то каждое действие приобретает вес, каждая встреча – ценность. Именно в этом смысле эклога о смерти становится этическим центром сборника: память здесь работает как возможность быть настоящим в настоящем.

Эпилог закрепляет моё принятие, даёт выдох и ценное молчание, сродни Камю и Хайдеггеру, и дарит намного больше – момент молчания-на-двоих: живое чудо со-бытия.

Так «Memory Postum» выстраивает особое пространство, где зыбкость и неопределённость становится условием обретения внутреннего ответа: для порождения смысла нужна определённая степень пустоты. Я отхожу от этих стихов с ощущением границы, перехода, самозарождающихся смыслов: между сном и явью, между своим и чужим словом, между прошлым и настоящим. Аллюзии на поэтов прошлого делают переход между эпохами почти осязаемым: я чувствую, как традиция становится живым мостом, по которому можно пройти, не теряя себя. И в этом, пожалуй, главная сила сборника: он учит не бояться неясности, потому что в ней можно найти свою вибрацию, услышать отклик внутри. Для современного читателя, который привык к прямым формулировкам и чётким выводам, такая поэзия – редкий опыт: она не даёт готовых решений, а предлагает пространство для размышления, где смысл рождается в самом процессе чтения. В этом смысле «Memory Postum» — книга, которая продолжает работать и после того, как её закрыли: интонации, образы и вопросы остаются с читателем, как тихий, но настойчивый музыкальный мотив, который звучит где-то внутри и не даёт забыть о том, что между «было» и «есть» всегда есть пространство для порождения смысла.

Об авторе рецензии

Мария Волкова

Окончила Красноярский государственный университет в 1997 году.

Работает преподавателем.

Сетевой автор стихов, короткой прозы, иллюстраций, озвучек и рецензий на книги современных писателей.