Предисловие

«Читатели обычно не читают предисловий,                        
   мне так кажется…»

  Владимир Басов                                                                             

Поэтому предисловия не будет. Будет просто краткое введение.
Смерть всегда внезапна. Есть люди, которые не могут поверить в неё. Умом понимают, что она рано или поздно придет, а сердцем не верят. К ним принадлежал и мой отец.
Последние три года жизни он был разбит параличом. Несмотря на это, закончил начатую картину, написал два сценария и осилил следующий фильм, последний… Он не верил в смерть.
Большую часть времени проводил в постели — курил, смотрел телевизор, читал. Следил за марш-бросками Горбачева, крутил головой: «Неужели, дело пойдет? Неужели, дожили?»
Впадал в депрессию. «Не выздоровею. Яда бы мне. Я сам себе противен. Я и движение — близнецы-братья.  Жить — значит работать».
«Ты работаешь».
Он махал рукой: «Суррогат».
«Пиши мемуары. Ты же потрясающе рассказываешь, у тебя изумительная память. Запиши все это».
«Когда-нибудь напишу».
А «когда-нибудь» не случилось. Но разве втолкуешь человеку, не верящему в смерть, что надо торопиться?
Впрочем, в его жизни всё было логично. Жил без оглядки, красиво: делал добро, не требуя отдачи, а просто — походя; умер всё-таки неожиданно. Для всех неожиданно, хотя и знали — болен — давно, серьёзно… Не только он сам не верил в свою смерть. Никто в неё не верил.
Спустя какое-то время я перерыл архив и схватился за голову! Он почти ничего не записал. Крохи! Неужели это всё, что останется от Басова?!
Слава Богу, были интервью, статьи, письма, черновики, мои записи его баек. Два с лишним года мы рыскали по библиотекам, копались в попорченных партийно-государственным духом, а порой и безграмотностью литработников статьях, интервью, цитатах. Результат — эта книжка.
Конечно, ей не равняться с ненаписанными, увы, мемуарами, но всё-таки здесь слышен живой голос отца, здесь его мысли, чувства, его судьба.
Мало. Но могло бы быть еще меньше, если бы не газетно-журнальные публикации.
Вот, пожалуй, и всё. Дальше работа шла по чисто кинематографическому принципу — монтаж аттракционов. Надеюсь, что эффект Кулешова имеет место быть.
Заканчивать подобные вступления «от составителя» положено перечнем лиц, которым выражается благодарность.
Следую традиции: спасибо огромное —
моей бабке Александре Басовой, которая упорядочила и сохранила фотографии, письма, ранние работы отца. К сожалению, она скончалась вскоре после моего рождения, и её блистательно организованный архив охватил лишь время с 1923 по 1965 год.
Ирине Семеновне Уваровой, которая бескорыстно разделила со мной все тяготы по розыску недостававших материалов и их обработке.
Анне Кагарлицкой, Розе Буданцевой и Борису Велицыну, в аутентичной записи которых, наиболее полно и верно сохранились рассказы и рассуждения отца.
И самое большое спасибо моему отцу Басову Владимиру Павловичу за то, что он был, жил, смеялся, смешил и не придавал большого значения архивам, мемориальным доскам, мемуарам и прочей чепухе.

 Александр Басов

Владимир Басов. «Сколько себя помню»

I.
Вы знаете, в детстве, когда нас обуревают самые невероятные фантазии, я мечтал о литературном будущем и даже придумал себе псевдоним — Владимир Оскольский.

Были такие люди у нас в стране в 20-х годах — книгоноши. Они путешествовали по деревням, где учили ребятишек, а с ними и взрослых. Время было комсомольское — шел знаменитый Всеобуч: вот и моя мама ездила от села к селу, читая на вечерних посиделках людям, не знающим грамоты, Пушкина, Толстого, Чехова…

И меня мама родила, можно сказать, проездом — в городе Уразове на тогдашней Орловщине. Потом вот так — с мальчонкой под мышкой путешествовала по всей стране.
Побывали мы и на Турксибе, и на Волге, жили в Липецке, Воронеже, Курске — позже, читая Бунина» я узнавал все эти места в его рассказах.

Отец мой, красный комиссар, философ по образованию, боролся с басмачами в Средней Азии и, в конце концов, мы с мамой приехали в Мары, что недалеко от Кушки, самой южной точки Советского Союза. Отец служил на границе, мать заведовала коммуной для детей военнослужащих.

В семь лет я пошел в школу, но мне там показалось неинтересно — всё, чему учили первоклассников, я давно уже знал из маминых сельских уроков. В тридцать первом году, после трагической смерти отца мы переехали к дяде в город Железнодорожный по Нижегородской дороге, и я стал ходить сразу в третий класс, миновав первый и второй.
Вскоре маму назначили секретарем редакции районной газеты в Калининской области, и свой четвертый класс я закончил в Кашине.
Летом загостился у тётки под Сухуми — так понравилось, что решил остаться там на весь пятый учебный год, а потом еще и шестой прихватил.
В селе Александрове Горьковской области закончен был седьмой класс — мама снова стала книгоношей.
Ну, а потом Москва — десятилетка, а вечерами Художественное училище 1905 года. А еще поэзия, театр, кино.

Я подчас завидую некоторым своим друзьям-кинематографистам, которые точно могут назвать конкретную причину своего прихода, в кино, в искусство, будь то атмосфера актерской семьи, или война, впечатления от которой вызывали жгучую потребность рассказать обо всём увиденном — великом и горьком. У меня такой ясной причины, определившей судьбу, не было.
Просто с самого раннего детства жило во мне неизвестно откуда взявшееся, совершенно не поддающееся определению, желание подражать, имитировать, лицедействовать. 

Сколько себя помню, я помню эту жажду играть.  Это было и в детском саду, и в школе, где я изображал испанских грандов и всех мушкетеров подряд, и в театральной студии при МГУ, и даже на фронте…

Меня, двухлетнего, двоюродная сестра, студентка-рабфаковка, однажды притащила в клуб имени Кухмистерова, где выступала в спектаклях «Синей блузы». Там понадобился ребенок, годный в новой боевой агитке изобразить что-то вроде младенца, олицетворяющего мир. Ребёнка выносили на руках в финале представления, и он должен был смотреть в зал лучистым взглядом. Наверное, это у меня лихо тогда получилось, потому что до сих пор помню аплодисменты в мой адрес на премьере. Возможно, я даже стал бы любимцем публики и появлялся на сцене каждый вечер, но тут случилась очередная мамина командировка и моя театральная карьера временно прекратилась.

Впрочем, я с малолетства любил декламировать и представлять разные сцены, а где-то в пятом классе участвовал в школьной самодеятельной постановке пушкинской «Полтавы».
Роль Кочубея я репетировал с упоением — в основном, почему-то, в лесу. Помню, особенно здорово выходил монолог, который обманутый гордый старик произносит в темнице перед казнью, «С собой возьмите дочь мою!» — я делал замысловатый жест рукой и изображал на лице презрительную саркастическую усмешку, обращаясь к соснам. Был уверен, что именно эта фраза должна решить мой успех на школьном вечере. Но меня осмеяли…

Последний мой школьный год прошел весь за кулисами. МХАТа. Занимался в театральной студии при университете, к нам приходили Ливанов, Андровская, Попов. У них мы учились любить театр, его силу и простоту, его тайну и нежность.

Я задыхался от нежности, когда смотрел «Синюю птицу» с осветительского балкончика. Дрожал от любви и от боли сочувствия, когда давали «Дни Турбиных». Страстно хотелось самому оказаться в этой семье, самому пережить то крутое время, хотелось выпрыгнуть из зала на сцену и стать гимназистом Николкой Турбиным…

У меня нет интригующей истории прихода в кино, какая есть у других, или как иные её придумывают. Конечно, я мог бы говорить моим зрителям всё, что угодно. Например, такое…
Представьте себе пламя войны, окоп, обросшего солдата, лежащего в луже воды, продрогшего, голодного, отчаявшегося, И вдруг солдат замечает в синем небе большую синюю птицу. Она кружит и кружит над ним, и, боже мой, какие у неё глаза!
Можно бы продолжить эту историю, рассказать, что в синем небе, в синеве глаз птицы мне вновь увиделась красота мира, и что я дал себе слово после войны посвятить этой прелести жизни всего себя и потому пришел в кино.

Родился и вырос я в семье, где работников искусств не было. Разве что дядя — он еще до войны закончил ВПК, был фронтовым кинооператором, снимал боевые. Он погиб в Триесте в апреле 1945 года, его кадры и поныне встречаются в кинохронике военных лет.
Но я начал мечтать о кино еще раньше, чем он,

Когда-то я был уверен, что кино делается за маленьким окошком в задней стене кинотеатра — там, журча и излучая свет, готовится волшебное киноварево, которое чародей-киномеханик переносит из своей будки на полотно киноэкрана. Очень хотелось стать киномехаником и самому делать кино.

… режиссер кино — лишь много позже я узнал, что есть такая профессия, профессия таинственная, мало кому понятная, неуловимая.
Десятилетку мы окончили 20 июня 194I года. Надели свои лучшие костюмы на выпускной вечер. Правда они были не такие нарядные, как у теперешних выпускников, — страна жила тогда нелегко. Но мы считали, что хорошо одеты, девочки подкрахмалили свои юбчонки, и все были веселы и счастливы.

Праздничные и немного грустные бродили мы по классу, и в последний раз смотрели на свои парты и классную доску. Ту самую доску, где для неуверенных были химическим карандашом написаны длинные формулы по химии (в десятом классе они очень сложные, и эта хитрость, незаметная учительскому глазу, меня не раз выручала).

Школа показалась нам непривычно тихой, пустынной. Мы бродили по классам и коридорам уже чужими. Это была наша и не наша школа. 

В открытые окна неслись шумы улицы. Ребята странно поглядывали на девчат» тревожно, загадочно. Хотелось немедленно что-то предпринять, а что именно — никто не знал. Закуривали папиросы, дымили и мучительно кашляли.

Первый раз в тот вечер я рискнул пригласить к танцу строгую учительницу английского языка, первый раз, как с равными, со взрослыми говорил с нами директор. 

Мы были уверены, что нам открыты все дороги, уже видели себя мастерами спорта, скульпторами, пок�