Понедельник, 19.04.2021
Журнал Клаузура

Галина Ульшина. «Зависть богов». Рассказ

Московский ресторан «Прага» заметно отличался неповторимой буржуазной уютностью от ростовских, особенно от модного бетонно-стеклянного ресторана «Балканы» – на то время лучшего ресторана Ростова восьмидесятых годов.

Каждую московскую сессию мы, студенты-заочники педагогического института, собранные  со всех  окраин Союза, отправлялись обмывать сданные экзамены именно в «Прагу». Всё-таки остаётся хорошая память и друг о друге, и о Москве.

На этот раз нам отвели в общем зале боковое место, отгороженное от стены колоннадой балясин, между которыми был виден ещё один стол, накрытый кому-то явно не по нашему кошельку – уж больно ярко выделялись на фоне белой скатерти красные и черные пятна икры и прозрачной сёмги, змеились загорелые миноги, бледнел проросший чеснок, возвышались горки мясного ассорти и айсберги непостижимым образом завернутых салфеток.

На нашей же скатерти было много свободного пространства, не заполненного ничем, кроме нашего желания не сдаться сытой Москве путем коллективного поедания вареной колбасы в самом сердце столицы в её уютном ресторане.

Я должна сделать маленькое отступление и пояснить, что никогда не была диссиденткой, а космополитизм меня не волновал в принципе, так как на Кавказе вокруг меня всю жизнь жили и греки, и армяне, и черкесы, и украинцы, и…даже и не вспомню кто, не считая невыездных артистов и писателей, приезжающих к нам на море, в эту зону летнего отдыха, так разительно отличавшуюся от зоны «вечной зимовки». По моим представлениям, это замечательно, когда людей можно легко отличить друг от друга кого цветом лица, кого длиной носа, кого именем.

Здесь, на нашем курорте, побывали все, кроме французов. Были немцы – и как они попали на юг в послевоенные годы? – всего семей десять. Марксы, Лейднеры, Штольцы… Даже матери у них были немецкие – когда мутер одноклассника Куртика приходила в школу, наша классная шепотом звала ее «фрау».

Она упорно отличалась шляпкой от наших задерганных мамаш с шестимесячной завивкой и все это терпели – а как иначе? Бедная немочка проиграла войну – нельзя же глумиться над побежденной нацией. Да и мы, детвора, не дразнили их никогда, даже и поиграть с ихними пацанами были не против – немчата сами сторонились нас, держась стайкой.

Все другие дети хороводились до ночи, а эти – нет. Держались наособицу…
Англичан, правда, у нас тоже не было.

Но наша классная руководительница, биологичка, была такой высокой, худоногой и чопорной, что мы не раз задавали ей вопросы: «А у вас нет родственников в Англии?» На что она, носившая фамилию Курочкина, как насмешку над ее геральдическим знаком, холодно и высокомерно отвечала: «Нет. Не имею». Конечно, подразумевая при этом: «No! I have not!» Странно, но эта рыжеволосая надменная дама, с одной веснушкой во все длинное лицо, спровоцировала школьную эпидемию любви к английскому. Все старшеклассники то и дело норовили прочитать при ней что-либо эдакое в подлиннике – ну, Шекспира там или хотя бы английские народные песенки без перевода Маршака, силясь увидеть в ее глазах признаки узнавания родного языка. Чарльз Диккенс с его Оливерами Твистами и Дэвидами Копперфильдами был настольной книгой, так как Марк Твен уже не соответствовал школьной англомании своим Томом Сойером и Геккльбери Финном…

А вот французского нам не преподавали – не нашлось во всем Краснодарском крае для нас учительницы!…

И курортники не попадались со знанием этого языка, не говоря уже о самих французах. И всё труднее было поверить, что когда-то вся русская знать забывала родную речь, сменив ее на французскую. Были бонны, гувернантки, день по-французски, день по-немецки, день по-английски… О чем вы, Грибоедов? Раздражали целые страницы стихов и романов на французском у Толстого, Пушкина, Лермонтова – классики незаметно становились инопланетянами, оставившими тайные послания просвещенным потомкам, к которым мы никакого отношения не имели… Я долгое время не могла себе представить даже приблизительно, как именно звучит этот язык, которым изъяснялся свет? И чем он отличен от немецкого – ведь буквы так похожи?..

Наконец, мне повезло: я поступила в хореографическое училище имени А. Вагановой, где преподавали французский язык. А как же иначе – каждое движение руки и ноги имело французское название. Балет русский – а названия французские. Пришлось срочно выучивать всякие там шоссе-элевэ и батман-танзю, сопровождая это демонстрацией. Я представляла себя грассирующей француженкой, согревающей пальцы горячим круассаном где-нибудь в кофейне с видом на Лувр…

Иногда по радио передавали песни Ива Монтана, но это было редко. В училище приезжали живые индианки в сари – намостэ! – мы делали им книксен, отставив согнутую ножку назад, а руки складывали молитвенно перед грудью. Были как-то американцы – розовые и зубастые… Им тоже книксен.

Китайцы тоже были, одноцветной стайкой. Блестящие волосы, одинаковые темно-синие костюмы. Ни-хао! – им книксен, а они в ответ сгибаются пополам и кланяются…

А французов никогда не было…

Может, меня просто успели отчислить из училища до их появления?..

Потом я видела финнов, шведов (такие добродушные! – а с нами воевали), японцев (так хотелось спросить: чем отличается сипуку от харакири?), корейцы стали моими соседями по дому, бурятка – подругой… Все вроде бы и хорошо складывалось, да вот грыз червяк – никак я не увижу соотечественников Бальзака и Саган, Рембо и Парни, Робеспьера и Марата, Тюдоров и революции…

Впрочем, я уже не болела Францией – вовсю пела Мирей Матье, при желании можно было пробраться на показ французского кино, понюхать «Climat» своей начальницы, подаренное всем отделом в складчину… Однажды на толкучке мне даже удалось купить французский лифчик «с косточками» – его я долго надевала на «выход».

Университет – замуж – дети – развод…

Но чёрт меня дернул поступить во второй вуз, чтобы теперь, за тыщу верст, расхлебывать сессионную кашу.

И вот я очередной раз в Москве и я снова вспомнила о французах…

Мы рассаживались с чувством Шарика, впервые допущенного в кабинет профессора Преображенского. Я оказалась у самых балясин – протяни руку и коснешься соседа с красивого банкетного стола. И надо же было такому случиться, что этими соседями оказались именно французы!

Я бы во все глаза вела из укрытия наблюдение, но как раз напротив, у стены с посудой, стоял спортивного вида парень со сложенными на груди руками, он безотрывно глядел в нашу сторону – охранник заведения. Но все равно можно было увидеть и услышать, как худосочная девушка с фигурой травести произносила тост на диковинном языке – так щебетали птицы по весне. Я с благоговением смотрела на её фигурку, обтянутую перламутровым, почти космическим комбинезоном, на её втянутый лягушачий животик… И вдруг увидела блюдо с устрицами… Они были так похожи на черноморских мидий, которых мы, дети моря, сами поедали сырыми…

Какие они весёлые, эти французы! Хохотали над чьей-то шуткой, прочириканной соловьиными словами, и поднимали бокалы, опрокидывая затем чёрные створки моллюсков в рот…

Счастливые! – завтра улетят в свой Париж, будут рассуждать о повышении налогов где-то в кофейне над Сеной, проезжать поездом мимо подсолнухов Ван Гога, могут сходить на русское кладбище Сен Женевьев де Буа…

А мне – в Ростов-на-Дону, в однокомнатную гостинку для малосемейных, где мы проживаем вчетвером с сыном, мамой и её пьющим мужем.

Наверное, эти французы хорошо понимают, какие они счастливые – поэтому так смеются. Мой сосед по русскому столу уже превысил норму потребления и пошёл на рекорд.

Приняли хорошо и французы. Судя по тому, как заинтересовался мною сосед через балясины, французы уже осмелели не на шутку.

Сначала он просунул нос и заглянул между колонночек одним глазом – мы внезапно встретились взглядами и виновато улыбнулись. На его «Parlez-vous français?» я замахала испуганно руками – не пришлось, извините, как-то вот так… все больше английский… Ду ю спик?.. Нет? Ну, я так, в общем-то, и предполагала…

Француз снова показал мне спину: за его столом произносили бурно поддержанный тост. Мы тоже не дураки – все накатили по очередной. Чувствую: кто-то навис прямо у меня над головой – а это мой француз перевесился через перила отгородки и протягивает мне вилку с его красной рыбкой. Я от растерянности сначала зажевала продукт, разглядывая его симпатичную кругленькую мордашку с редеющими волосами, а потом выдавила «мерси». Водка под сёмгу действительно оказалась вкуснее.

В ответ я передала на вилочке, в дырочку между балясин, свой единственный бутерброд с икрой – угощайтесь, мы не мелочные. Молчаливый охранник, видимо переодетый кагэбэшник, хмуро на меня посматривал, но рук с груди не снимал.

К сигарете в моих пальцах с французской стороны немедленно протянулась рука с зажигалкой. Вот так и куется дружба народов, подумала я и вспомнила Ярослава Мудрого с его дочерью Анной, королевой Франции, и русскую Галу, супругу Сальвадора Дали, и жену Пикассо Ольгу Хохлову…

Оркестр положил гитары и ушёл на законный перерыв.

Французы пели свои песни, бравурные и отрывистые, нисколько не похожие на «Марсельезу», заливались хохотом и снова пили. Мы, не отставая, заедали вареной колбасой принесенную в сумках водку и обещали помнить и выручать друг друга на следующей сессии.

Зазвучала снова музыка…

Наш международный роман заимел сторонников по обе стороны перил, и поэтому все взгляды были сейчас прикованы к моему лысоватому смешливому французу, опять вознесшемуся у меня над головой. На этот раз он держал пачку с выдвинутой сигаретой. Я приняла. Огонь – мерси!.. Расселись по разные стороны баррикад. Одна из наших студенток заметила: «Там что-то написано!».

Да, на сигарете были слова, написанные ручкой. Загасили. Присмотрелись, передавая друг другу сигарету. Молча передали ее мне.

«…ать можно?» – просто и без обиняков было написано на этой сигарете.
Франция затихла тоже, наблюдая в щели между балясинами за развитием сюжета.
Я никогда не была националисткой, шовинисткой, большевичкой и даже в комсомоле была без удовольствия. Но, окаменевая от внезапно накатившегося неизвестного мне чувства, я молча и медленно раскуривала эту сигарету, внезапно вспоминая всей генетикой своей русской фамилии, как однажды эти французы сожгли вот эту самую Москву и замерзали, отступая по Смоленской дороге, потому что вызвали своей жестокостью первое партизанское сопротивление в истории русских войн – сейчас я была изнасилованная русская крепостная Василиса, возглавившая один из партизанских отрядов, вооруженных рогатинами и кольями.

Я поднялась во весь свой нехилый рост. Ребята, не Москва ль за нами?..
Лоснящийся француз быстренько взобрался на перила – ну прямо как кочет на жердочку в курятнике…

Я вынула раскуренную сигарету изо рта. Не отводя глаз, выдохнула дым прямо в его лицо. Щелчок – и сигарета ткнулась в его блестящую лысину. Француз, охнув, скатился к себе. На французской стороне послышался крик и шум. Охранник, наблюдавший за всем, резко исчез.

Оркестр положил гитары и снова ушел на законный перерыв.

– Девочки, быстро, давайте споем нашу! Народную! – Староста нашего курса, русская Валечка, всю свою жизнь прожившая в Тбилиси, наверное, имела в виду «Сулико». Она так и сказала: «дЭвочкы»…

Но кто-то уже поднял флаг Родины, затянувши «По До-о-ну гуляет…» и по-дирижерски взмахивая мне руками, чтоб я вступила.

«Па-а-а Дону гуляет… – верхней терцией звонко врезала я и с удовольствием установила личность гуляющего: – Ка-а-зак  ма-ла-до-о-ой!»

С разных концов зала подхватили.

Я вышла из-за стола и продолжала петь, уже стоя в центре зала. Народ, объединенный этим простонародным  плачем славянки о несостоявшейся любви, этим неистребимым протяжным гимном одиночеству, подтягивался к нам.

Хор разогревшихся посетителей третьего этажа московского ресторана «Прага» яростно выводил припев: «Па-а-едешь венчаться – а-аб-рушится  мо-ост» – и каждый пел о крушении своих надежд, о своих единожды сожженных мостах, о судьбе, одинаково для всех неласковой…

Незаметно выбрались из своей элитной резервации французы… Всей своей делегацией они протиснулись к нам, поющим в центре, и обрушили шквал аплодисментов, как только песня утихла. А мой лысенький французик – оказавшийся маленьким толстяком, упал на одно колено и всё целовал мне руки, повторяя: «Пардон, пардон!..» Я  простила его.

Что мы – не люди, что ли?..

Галина Ульшина


комментария 3

  1. Николай Андрияшин

    Впервой узнал об этой писательнице, и был приятно удивлен: искренность, гор-
    дое самосознание, и в то же время отсутствие выпячивания собственной значи-
    мости.
    Странно, что обнаружен «дубликат» моего комментария: я же сказал, что об
    Ульшиной узнал только что, 24 марта 2018-го.

  2. Николай Андрияшин

    Впервой узнал об этой писательнице, и был приятно удивлен: искренность, гор-
    дое самосознание, и в то же время отсутствие выпячивания собственной значи-
    мости.

  3. Татьяна Выборная

    Галь, я в восторге от рассказа,это новый? Почему я его не читала раньше.

НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ

Ваш email адрес не публикуется. Обязательные поля помечены *

Копирайт

© 2011 - 2016 Журнал Клаузура | 18+
Любое копирование материалов только с письменного разрешения редакции

Регистрация

Зарегистрирован в РОСКОМНАДЗОР
Рег. № Эл ФС 77 — 46276 от 24.08.2011
Рег. № ПИ № ФС 77 — 46506 от 09.09.2011

Связь

Главный редактор - Дмитрий Плынов
e-mail: text@klauzura.ru
тел. (495) 726-25-04

Статистика

Яндекс.Метрика