Во времена продуктового кризиса комфортным было найти продукт, гармонично сочетающийся со всеми антипродуктами, выложенными на полках с учетом принципа ротации бисексуальными девицами, изгнанными из родительских домов на работу с целью добывания пищи себе. Грозя предкам неожиданным, но  возможным появлением от соития с грузчиком, отпрыска  великого разрушенного союза, превратившегося в отдел психопатов с личными психологами у каждого носителя русских генов, бисексуалки активно праздновали каждый праздник с танцами на столе по центру зала, чтобы какой-нибудь рукастый громила  зацепил их за трусы импортного производства. И все с единой целью: выразительно послать на три латинских буквы и чтоб тискаться, зацепившись за светящийся столб, подобный перилам в транспорте в конце сэсэсэровского автобуса, изображая не понять,  кого, только не сущность, убитую и сразу поднятую учебниками, одобренными Министерством наук.

Бесцельно бродящие по помойкам старики давно набрали себе всякого тряпья, из которого пооткрывали  магазины утильного текстиля. Им торговали в цоколе, пока не освоенном новым,  сверкающим белками поколением, или на первом этаже хрущевского шлакоблочного строения с рекламой восстания колобков. Жиробасные тетки с огромными гендерными отличиями и ленивые кудлатые мужики  бесстыдно рекламировали отслуживший, не надетый ни разу на туловище и потерявший интерес у нормально мыслящих носителей генов своего народа, тухловатого цвета свитерок, дикую куртку аборигенов и похожие на канализационные трубы, джинсы, туго обтягивающие ноги. Особым финтом рекламы были цветастые колготы, в которых при первом надевании образуется дыра для сверхскоростного процесса, не снившегося предкам, привыкшим расчехляться исключительно дома на крахмальных простынях прабабок.

Работая в сверхскоростном режиме, оживлялись даже самые ленивые лентяи, напоминающие схватившихся за толстые ветви банановых пальм, обезьян. Спуская штаны на резинках, эти свиньи роняли где попало, когда запищавшая девка после аборта боялась принять в себя содержимое будущих контейнеров для эко. Немытые яки в саваннах гораздо деликатнее обращаются со своими самками. Они считают их продолжательницами рода. А эти обрюзгшие колобки, потерявшие последнее волосы с бошек, насилуют малолеток, обещая им Мальдивы и брюллики, но ограничиваясь связкой-другой бананов, приобретенных по акции в ближайших минимаркетах. Или еще проще: стыренных во время разгрузки плюшевого вида ослами незнаевской планеты из детских книжек Носова. Остальные продукты питания признаны экстремистскими и содержат гибридный белок уссурийских хорьков, вырабатываемый южно-сахарскими верблюдицами во время скрещивания с северо-сахарскими, снижающими шансы на долголетие охотников своим неукротимым нравом и резвым напором на их сексуальную  неприкосновенность, воспетую «Наукой любви» неогегельянцев.

А за углами сознания существуют библиотеки! В них стремятся еще не трахнутые, но уже просвещенные очкарики и линзопотребители, для которых жидкость для промывки линз дороже, чем девственность первоклашки.

Так отслужило свой неограниченный срок терпение в ожидании любви и нежности, заменив себя безудержным обезьяньим сексом в перерывах между охотой на мамонтов.

Но многие слышали, что где-то существует нежность.

«Всё преходящее — в прошлом
Только терпенье и нежность.» Виктор Куллэ («Пара гуляет по парку..»/ книга «Благодарность»).

Терпенья нет, когда нежности вагон, а девать ее некуда, и виснет она с веток и облаков, с проводов и с крыш, просто так висит и чахнет, развлекая птичью публику. Бежит второклассник, задрав башку, глядя на провода и ветки.

— Что это?

— Нежность.

— А что это?

— Когда кота за ушком гладишь, а он мурзит.

— А!.. Почему на проводах и ветках?

— С крыш еще виснет, по балконам развешена.

— Как ее достать?

— Не достать никак, дефицит. Смотреть можно и видеть, а ты под ноги смотри, иначе споткнешься, упадешь.

Упал. Кровь из губы.

Так, лишаясь молочных зубов, узнаешь о нежности. Бабушка смотрит и умиляется: «Зубася…!»

Но на место мастера приходят жужлосы кровососущие, и ставят точки над всем алфавитом всех своих вспомогаторских методических пособий по выведению насекомых на планете и во Вселенной. Они просто каши манной наелись и взялись за поэзию, молока из сосок нацедились сквозь элайнеры, капы и брекеты, затягивая в болото сетями с матерящимся Нептуном. Даже морского царя одурачили и выставили дурачиться, грозились оставить в сетях на весь оставшийся век, но царь морей решил не подвергать себя полемике, а покориться и вынуть вилы, спрятанные под рясой, только на  сцене, после извлечения его из вонючих сетей, пут в гниющих водорослях. Поэзия окончила свое существование, когда начали обожествлять мусор как наличие права на труд, и цель в жизни стала решающей опорой личности. Надоело же витать и летать целенаправленно с одного места неработы на другое место дислокации и отдыха в перерыве с мата на стёб.

Интересные метафоры, но выдает себя отсутствие мелодики стиха и скрытая любовь к переводным стихам, где неожиданность логических извивов с крыши переносит сразу в небо или в любимое ими болото, где сытно кормятся водорезы и пиявки, а из болота сразу — в турполёт на другую планету, где болото пожиже.

Чему учить может мусор? Разбору на пластик и протухшую белиберду, осторожному подходу к трясине, ибо не матрац, неоправданный риск оказаться с головой в чавкающей жиже заставляет найти голову и заставить ее соображать, пока не поздно. А люди думали, что их спасёт Ной, но он бросил топор и решил не строить вовсе никакого корабля, так как многовековой жизненный опыт  подталкивает к иным методам спасения, но теперь собственного, и в пределах ограниченного пространства, которое раньше настораживало и отталкивало. Так, даже ранее засираемая Родина становится мила под свист пуль, и канонада топлива, выталкивающего воздушный корабль из пределов привычной атмосферы, слышится музыкой мер воздействия на предмет одушевленный, при марафете и прикиде.  То есть, сейчас не одеваются, а прикидываются, и неважно кем, главное, держаться на плаву и в компании.

До Мальдива—Центавры всего-то ничего: перелететь лунный экватор — и перпендикулярно траектории до спасительной планеты, где огромные стрекозы переносят людей на спинах в любую точку без бензина. Сейчас вот, наскребем штрафов и — в путь! Жизнь контролеров — так себе, поджитовка, не жизнь. И никого не жалко. А то! Устроили тут коммунизм: куда хотим, туда едем! — злилась живая не отмороженная ветвь человечества на будущих пассажиров.

Находиться в эпицентре борьбы за право слова опасно тем, что кровь свою бесполезно теряешь, в то время как ею пользуются как красителем, чтоб на свое жало больше перепало. Контролеры нравственности надели наглазники, наколенники, нашивки на бицепсы (псы—псы—псы, — повторяет попугайски эхо, тиражируясь и попадая в серии), и шпарят, скача по бошкам  ослушников  веры, прорисованные на лозунге «Назад, в будущее!», под их наглазниками расположенные почти ровно, чепухни чепушистые, дикие и принародные, в почти-стихах.  Только в некоторых местах, например, в заглавиях собственных чепушистых идей, похожих на жестяную панель перед трактором, которая сгребает вся и всех в мусор, а из него потом — только на кладбище в виде экспоната с иной планеты, залетевшего случайно. По важному делу, суть которого проветрилась в космических пределах и превратилась в жвачку без упаковки: по(р)жуют одни, передают по кругу другим, затем третьим, кто совсем не в курсе. Так же легче завоевать сторонников своей позиции и целоваться потом со всеми перед фотокамерами и видео—скутерами, дабы запечатлеть в движении себя хорошеньким и не фрагментами. И можно при этом в особо ценные места заковырять букетик, — пусть торчит для натюрморта, гоноряра не просит. Торчал-торчал так один букетик и переторчал: глядь, зима! Снегом замело всех, а откапывать ему одному. Бросил всё и улетел на Мальлива-Центавру. Оттуда виднее, как этим займутся буквы с пробелами между цифр, — они самые работящие бойцы за скотч на рты почемучек. Почемучки разбегались и распрыгались, доказывая свою почемучечную правоту: и с 9-этажки прыгали, и с колов ловко пососкакивали на пятерки (то есть, на пять колов, а что вы думали!) после бала с их предводителем и вершителем их прогресса, кровососущим  Мумми-троллем с чапочным загаром только так можно получить свидетельство о собственном достоинстве, и устраивали день объятий с книгососущим жужлосом, охватившим своими чувствочерпалками массу предтракторными экранами с лазерными прицелами. Ничего не помогает. Помогатор сломал всех ценителей по центру, так что работа осталась лишь тракторам. А уж тракторы свою работенку знают: с предельным чувством такта и внимания подтанцевать проблему к пропасти и запихать ногами, как просроченный торт и вишенкой сверху в перерабатыватель тортов с вишенками.

По данному поводу началась борьба вишенок с тортами сначала.  Когда переработанные брикеты «хотел-получи» расшлепываются в знаках признательности и выцарапывают твое имя  на твоей же роже, выцарапав его из всех документальных свидетельств твоего существования на завоеванной ими твоей личной Мальдива-Центавре,  по окончании процесса сбрикечивания выпяченных под одну упаковку,  выкладывают завершенные варианты в обертках прямо везде, где их не пропихнут в контейнер-ракету, отчаливающую с планеты.   Чтобы успеть поменять стратосферу, надо сильно потрудиться.  Вот книгососущие жужлосы и выкобениваются, кто как может и даже более того, мухоморничают  с помогатором, чтоб тот просушил плесневые грибы на всех линейках их производства учебной литературы аналитиков процесса.

Елена Сомова