ПЯТЬСОТ МЕТРОВ

«Русские становятся на колени,

только если хотят завязать шнурки»

Роберт Фицо

Погода на Херсонщине, и всегда капризная в не летнее время, в эти декабрьские дни стояла просто отвратительная. Днём было несколько градусов тепла, пасмурно, часто шёл надоедливый мокрый снег вперемешку с дождём, а ночью температура опускалась до нуля и слабого морозца. При этом дул довольно ощутимый, преимущественно южного направления, настырный ветер. Для него, коренного уральца, привыкшего к настоящей матушке-зиме: крепким морозам, искрящемуся снегу и ясному солнцу, это казалось обыкновенной слякотью.

Сама здешняя природа, вроде бы, плакала от такой зимы. Редкие деревца, чудом уцелевшие впереди, на окраине села, тоскливо опустили свои косы почти до земли. Чуть живая от постоянных обстрелов, растерзанная и обгорелая роща позади их позиции также выглядела весьма неприглядно.

В один из таких дней, Сергей, так звали лейтенанта с позывным Крутой, вместе с вверенной ему группой и другими подразделениями готовился штурмовать село, чтобы выбить противника из его опорного пункта.

Фронт слева и справа уже немного продвинулся вперёд, а они вот поотстали. Бандерлоги хорошо укрепились, да на их стороне было сотни две польских наёмышей. Те, наученные, видно, в своём спецназе, воевали жёстко, в плен не брали. Но и наши  многих их там положили. Всё же они, ещё достаточно сильные, сдаваться не собирались, отчаянно упираясь, думается, на пределе, стреляя всем, что имели, и даже, душегубы, кассетниками.

Сегодня бойцы, после вчерашнего долгого и жаркого огня с вражеских позиций, к концу уже всё более редкого, наверно, из-за нехватки боеприпасов, вышли из добротных блиндажей и сосредоточились для переломного штурма. Но, видимо, разведданные запоздали, да и свои проспали,  а укры за ночь получили солидное материальное подкрепление. И теперь, заметив приготовления российских подразделений, они открыли мощный предупреждающий огонь.

Бежать назад к укрытиям было поздно, неизвестно где тебя быстрее накроет. И командир отдал приказ врасти в землю. Сергей распластался на снежно-земляной хляби, когда услышал особый звук, летящего именно к нему снаряда.

Взрыв раздался в воздухе. Крутой сообразил, что это проклятый кассетник. В тот же миг небольшие, но многочисленные взрывы покрыли всё вокруг. Со всех сторон до него донеслись стоны бойцов, и сам он ощутил сильную боль в ногах. Превозмогая её, он повернул голову и понял, что у него перебиты обе голени. Оглянувшись, Сергей увидел — многие из его ребят ранены. Вызванная старшим на помощь эвакогруппа также попала под шквальный обстрел, большинство  её санитаров получили ранения, и она оказалась недееспособной.

Обстановка была сверхнапряженная, и командир по связи попросил больше никого не присылать за ними, а бойцам приказал выбираться своими силами.

Сергей, едва передвигаясь по слякотной земле и часто теряя сознание, полз через почти сожжённую, всю исковерканную рощу, прячась под каким-то ещё сохранившимся подобием веток, но тянущихся к нему, словно стараясь по-матерински, насколько возможно укрыть его. Высокое серое небо казалось хищным из-за круживших в нём многочисленных и разномастных, пока к счастью не замечавших, дронов. Впереди себя Крутой толкал найденную им крупную, длинную ветку, на всякий случай, если встретится затаившийся неразорвавшийся боеприпас. Два раза, благодаря ей, спасительнице, взорвались части кассетной бомбы на безопасном расстоянии.

Но вот его всё же засёк один остроглазый дрон и сбросил два боезаряда. С первым Сергею повезло — он не сработал. Но осколки второго достали спину и поясницу. Наверное, исчерпав своё смертоносное снаряжение, «птица», ворча удалилась восвояси.

Истекая кровью, часто забываясь, на одной неодолимой воле Крутой полз и полз вперёд. Как же ему сейчас помогали навыки пребывания в лесу! Ведь в детстве он жил в лесной местности, и много времени проводил в уральской тайге. Однако из еды и питья у Сергея почти ничего не имелось. Он жевал влажные салфетки, добывая из них капли живительной влаги, ел молодую кору, в оттаявшей земле нашёл так называемый медвежий лук, или по-простому черемшу и, ножом откопав пару луковиц его, съел их.

До наших позиций отделяло всего-то примерно пятьсот метров. Лейтенант ясно видел своих, но крикнуть не хватало сил, выходило только негромкое мычание. Разжечь огонь было нечем, да и он опасался также, как и стрелять, ибо его могли принять за укра, да и дроны заметили бы.

Здоровый, он мог, даже и спокойной ходьбой, пройти это расстояние за пять минут. Однако тяжелораненный, изнемогающий Крутой преодолел его только за четыре дня. Это было по-настоящему адским испытанием для него. Почти обездвиженные ноги, страшная боль в них, в спине и пояснице, позволяли продвигаться лишь по десять метров в час, после чего он либо проваливался в бессознательное состояние, либо обессиленный, отдыхал, набираясь энергии.

Все эти тяжелейшие дни Сергей, не переставая молился и благодарил Высшие Силы, что дроны оставили его в покое.

В один из провалов-полуснов сознания он ясно увидел Настю, дорогую синеглазую жену, и маленькую донечку свою, Маришку. Они стояли на крыльце и жестами манили к себе. Это ещё более придало ему сил.

Лейтенант с юных лет занимался спортом и закалкой, но спасся он не только благодаря тому, а, прежде всего, благодаря вере, воле и тяге к родному дому — малой родине, защитником которой он чувствовал себя всегда. Потому главным была поставленная перед собой цель — во что бы то ни стало добраться до своих, и вера в её осуществление. В этом ему помогало необыкновенное душевное мужество и сильная тяга к жизни, не как к личной собственности, а как данной ему зачем-то Свыше.

Когда он дополз, то все: бойцы и медики поразились — как такое стало возможным! А Сергей первым же делом, едва придя в себя, спросил — каково положение на их передовой? — ведь на пути он слышал шум боя. Его заверили, что всё в порядке, пришло штурмовое подкрепление, село взято, и не только, мы продвинулись, и линия фронта выровнена! Крутой облегчённо вздохнул и, превозмогая, теперь, после достижения цели, всепоглощающую мучительную боль во всём теле, довольно улыбнулся.

Его эвакуировали в тыл. Выдержав несколько сложных операций, он прошёл длительное лечение и реабилитацию. По её окончании Сергей, ввиду сильного дефекта ног, как он ни умолял врачей, был комиссован. Но мужественный воин не мог не вернуться на передовую. Крутой пробовал подписать новый контракт, но ему, хотя он и чувствовал себя в приемлемой физической форме, отказали из-за инвалидности. Тогда он, не желая стать «командиром дивана», добился, чтобы его взяли в добровольческий отряд — батальон «Урал» своей родной области, связистом, чтобы, хоть и не штурмовиком, но защищать Родину от укронацистов. И, что не менее важно, делиться опытом спасения с товарищами.

март-апрель 2026 г.

ПОБРАТИМЫ

«Избегай делать врагов из друзей;

старайся, наоборот, обращать своих врагов в друзей»

(Пифагор).

«Война испытывает храбреца,

гнев — мудреца, нужда — друга»

(Арабская посл.).

В октябре 25-го года, когда вовсю бушевала златокудрая среднерусская осень, Дмитрий пошёл добровольцем на СВО. Как только хищные дроны стаями полетели на родной город, стало не по себе. Было сильное ощущение, что фронт уже здесь, рядом. Возмущение от коварных ударов ВСУ то тут то там по мирным людям, напоминавших о зверствах врага в былой кровопролитной войне, желание чего бы не стоило отстоять нормальную жизнь и создать семью в спокойное, после победное время, когда твоим детям больше ничего не будет угрожать, —  вот что двигало им. Целых полтора года Дима готовился: собирал средства, закупал всё необходимое, записался на курсы военной подготовки, ибо в армии не служил – более чем положено худой был, – и прошёл обучение стрельбе, ручному бою, тактической медицине, топографии и прочим нужным премудростям.

Как практически готового бойца, Дмитрия, вслед за некоторой непродолжительной стажировкой, привлекли к участию в операциях по захвату опорных пунктов. Служба эта была, как говорится, горячей, да и опасной. Каждая, казалось бы, единственная  мелочь играла здесь большую роль. Потому прежде требовалось добыть максимум сведений о противнике. Затем проводилась артиллерийского или миномётного обстрела, после которого оставалось только несколько секунд для начала молниеносной атаки, чтобы не дать бандеровцам собраться и перегруппироваться. Причём атаковать полагалось не в лоб, а маневрируя. И в случае удачи, тут же приготовиться к тщательной обороне. Эти навыки Дмитрий постигал и в теории, и скорее на практике, в ходе боевой работы.

В тот день, когда их, подразделение в количестве сорока девяти человек отправили на штурм,  всё происходило в принципе обыкновенно. Однако неприятель в данном месте был как никогда силён. Дмитрию с сослуживцами понадобилось  восемь часов, дабы захватить весь опорник со всеми блиндажами и очистить его.

Но неожиданно к врагам пришло подкрепление, — видимо этот пункт имел для них большое значение, — и они стали бить миномётами в упор. За тридцать минут от группы осталось всего пятеро.

Дмитрия ранило в ногу и в спину, а также касательно  в голову. Но он, собрав все силы, начал пробираться к своим. И тут снова прилетело. Ударной волной его отбросило на несколько  метров. Упав, он почувствовал во рту много крови, стал захлёбываться. Прошли минута-две — сознание не терял, понял, что шейная артерия цела, и всё не так плохо.

Оглядевшись, Дмитрий заметил человека, вроде незнакомого ему, лицо и вся форма которого были в крови и грязи, — кругом лежало множество трупов и наших и их, и того, что уцелело от людей. Накануне пришло пополнение, может кто-то из новеньких, подумалось. Тот также заметил его и задвигался к нему, и по тому, как он передвигался, можно догадаться, что у него ранена нога. Встретившись, они вместе заползли в видневшуюся впереди воронку.

И тут из-за ошмётков грязи на рукаве Дмитрию блеснуло что-то сине-жёлтое. Он понял, что это укр, чудом выживший из зачищенных ими блиндажей. А тот, увидев, что перед ним русский, рванулся из убежища.

Но стал работать снайпер, решивший, что это не свой. Парню попало в руку. Дмитрий затащил его обратно к себе.

— Как звать-то тебя, бандера?

— Степаном…

— А я Дмитрий Степанович. Почти тёзки!

Он немного помолчал и поинтересовался:

— Ну, что, навоевался?

— Так я не по своїй волі, на вулиці зловили і запхали в автобус!

— Эх ты… «Зловили… запхали…» Откуда родом будешь?

— Дніпропетровський я…

— Да там же все по-русски испокон века разговаривают?

— Зараз змушують всюди говорити по мові…

— Ну ладно, хватит! Здесь никто не заставляет — говори, как привык с детства!

— Что думаешь делать дальше? — чуть погодя спросил Дмитрий.

— К своим пробираться…

— К своим, кхм… Так я тебя и отпустил! Ты мой пленный, понял? И если в дальнейшем обменяешься, вновь станешь «мясом», а если пойдёшь со мной, то на фронт попадёшь только в качестве добровольца — есть у нас такие части. А не захочешь, будешь трудиться в нашем в тылу, и со временем, при желании, сможешь получить и гражданство. Выбирай!

— Выбор не великий — «мясом» снова стать нежелательно…

— Ну, вот и молодец! И по-русски не забыл, как говорить!

Они пожали друг другу руки, перевязали один другого, по мере возможности, из остатков бинтов, и выбравшись из воронки, вновь поползли во тьму ночную…

Раны не позволяли Дмитрию передвигаться проворно, как ему бы хотелось. Да и Степан с повреждённой ногой не мог быть в том помощником. Так они и ползли по ночам, едва-едва продвигаясь на восток по мёрзлой, немного припорошенной снегом харьковской земле. А днём лежали в очередном убежище, укрываясь от дронов и рыскавших тут и там бандеровцев. Погода стояла не очень морозная, но для них, находившихся  часами в неподвижности и без какого-либо согрева, да ещё без еды и воды, оказалась губительной. Начались обморожения. Кроме того, требовалась перевязка, а средства закончились, и они истекали кровью.

Особенно мучился менее выносливый Степан. Однажды он стал просить Дмитрия: «Зарежь меня, я устал, больше не могу!». Они ползли без автоматов, оставив их, чтобы было полегче двигаться. Дмитрий, подбадривал его, говоря, что всё будет нормально.

В одном окопе, попавшемся на пути, нашли аптечку и перебинтовались.

Как-то, когда они днём в воронке притворялись убитыми, один из украинских дронов, постоянно пролетавших над местностью, начал спускаться к ним и низко-низко завис, словно заподозрив что-то. Тогда Степан, и откуда только силы взялись у парня, вскочил и, вымахнув из убежища, схватил лежавшую корягу и сбил ею его. Тот, повреждённый, не успевший ни выстрелить, ни выпустить снаряд, перевернулся в воздухе и упал невдалеке, в стороне от них. Степан прыгнул обратно прямо на Дмитрия и замер. Снаружи раздался взрыв, но к ним залетели лишь комья земли.

— Теперь мы с тобой побратимы, братишка! — сказал Дима.

Стёпа в ответ улыбнулся, нашёл руку товарища, крепко пожал её, палец другой руки прижал к губам и молча указал глазами на небо над ними, кишевшее дронами.

А потом, на третий день, Дмитрий увидел своих.

Степан заволновался и принялся выбрасывать документы – мобилизовали-то его в какую-то «нехорошую» часть… Дмитрий успокаивал парня, обещая помочь, заявив, что тот добровольно сдался.

Их эвакуировали, и через несколько часов они уже были в госпитале.

Степана после лечения направили в пункт сбора военнопленных, предварительно выслушав и записав рассказ Дмитрия о добровольной сдаче того в плен, о совместном пути сюда и о взаимопомощи, а главное о самоотверженном поступке Степана. В итоге они расстались друзьями, и Дмитрий дал слово во что бы то ни стало найти своего побратима.

Яков Шафран