ЧАСТЬ 1 ЧАСТЬ 2 ЧАСТЬ 3 ЧАСТЬ 4 ЧАСТЬ 5

ЧАСТЬ 6 ЧАСТЬ 7

В начале своих воспоминаний, когда я знакомил вас с Малеевкой, упомянул и поэта Сергея Поликарпова и обещал вернуться к нему непременно. Человек трудной судьбы, мощного, мощнейшего дарования, у которого имелись все основания быть в первом ряду советских поэтов, заслуживает отдельного разговора, достоин памяти и упоминания индивидуально. Впервые я приехал в Малеевку зимой 1975 года и попал за стол, за которым сидели Сергей Поликарпов, Павло Мовчан, а четвертого не помню, он постоянно отбывал в Москву по каким-то не литературным делам. Сергею Ивановичу было уже без малого под пятьдесят, имел хриплый голос и не по годам седой, крепкий, коренастый, с военной выправкой,… бывший офицер, в зрелом возрасте закончивший Литинститут. Войну он встретил 11-летним мальчиком, видел позор отступления, выжил в оккупации и познал радость победы. В годы оккупации он потерял много родных, друзей. Война оставила у мальчика в душе след, наверное, даже глубже, чем у фронтовиков. Я приведу потом одно его стихотворение, лучшее из миллионов, посвященных военному детству. Приезжал он всегда в четвертый флигель на втором этаже, нигде не служил, жил жизнью профессионального писателя, много переводил, его многие знали на Кавказе, особенно в Азербайджане. Еще заметный штрих, он был «жаворонок», просыпался в четыре утра, на завтрак приходил, уже поработав, и всегда подтрунивал над теми, кто просыпался поздно. В шутку уверял, что настоящие стихи рождаются на рассвете, на зорьке, в тишине. Сам он верил в это всерьез, видимо, так оно и есть, если судить по его стихам.

В день нашего знакомства я подарил ему свою первую тоненькую книжку «Полустанок Самсона», которую он прочитал в тот же день, потому что на утро сказал мне потеплевшим голосом – «У нас много общего в биографии, нас обоих крепко опалила и обездолила война. Хорошо, что ты это помнишь…».

Сергей Иванович взял меня под личную опеку, повел в библиотеку, представил хозяйке зала, показал нашу медсанчасть, объяснил порядки, привычки, традиции Дома творчества, который понравился мне сразу. Конечно, он знал всех, и его знали, он всегда знакомил меня с близкими ему по духу людьми. Познакомил он меня и с Ларисой Васильевой, с которой дружил с Литературного института, вот она понимала мощь таланта своего сокурсника и всегда, до конца жизни, помогала ему, ей первой он показывал новые стихи. Хорошо помню его семью, жена и взрослая дочь-студентка приезжали к нему каждое воскресенье, в этот день он ходил с ними в лес на лыжах, тылы у него были надежные. Надо сразу отметить, что, начиная с 60-х годов хрущевской оттепели, в московской писательской среде шли постоянные серьезные стычки между литературными группировками. В разное время по разному назывались эти два сообщества: «левыми» и «правыми», «почвенниками» и «западниками», позже, к закату СССР, эти же группы уже назывались «патриотами» и «демократами». Разумеется, Сергей Поликарпов по убеждениям, литературным задачам и целям был ближе к «левым», «почвенникам», если бы он дожил до наших дней, безусловно, тяготел бы к «патриотам».

Хочу отметить, что такое резкое разделение писателей существовало только в Москве и Ленинграде, хотя оно медленно, но упорно двигалось в столицы республик, но на местах руководство резко пресекало любую групповщину и искореняло неформальное лидерство, там все решалось на Правлении Союза писателей. Мне кажется, что в Москве и Ленинграде кто-то очень властный подогревал и тех, и других. Писатели из республик, приезжавшие в Москву по издательским делам и в подмосковные Дома творчества, всегда попадали в нелепое положение, приглашая в застолье коллег из противоположных группировок, не говоря уже о более серьезных ситуациях, которые понятны только писателям, и я не стану их затрагивать.

Сегодня, когда у разбитого корыта оказались и «левые», и «правые», хочу сказать, что «правые» отличались сплоченностью и редко отдавали своих на растерзание, будь то критикам или властям, никогда не оставляли на поле боя раненых. Отношения между собой у «правых» были, уж точно, более человечными. Случались и у них разногласия внутри, но они старались не выносить сор из избы. У «левых» бои между собой никогда не прекращались, вся их история – перманентная борьба, скандалы у них становились достоянием общественности и разрывом отношений на десятилетия. «Левые» в пылу страстей не жалели ни своих, ни чужих, где уж тут выносить с поля боя раненых, мог бы припомнить десятки случаев, но, думаю, и примера судьбы С. Поликарпова достаточно, он был тоже из «левых». Хотя и сегодня, уже не первый год, личная тяжба В.Личутина со  С.Куняевым, редактором журнала «Современник», становится достоянием общественности, не красит стан «левых», а лишь радует «западников».

Не могу по этому поводу не вспомнить случай на V1 Всесоюзном съезде молодых писателей в марте 1975 года, где я был участником в семинаре Николая Елисеевича Шундика. В день торжественного открытия съезда, после приветственного слова председателя Союза писателей Георгия Маркова, слово для доклада получил Михаил Луконин, поэт-фронтовик, очень популярный и авторитетный в литературной среде человек, кстати, секретарь правления СП. Я видел его впервые, рослый, смуглый, уверенный в себе поэт, в элегантном зеленом кожаном, в талию, пиджаке, кожа только входила в моду. Мы, участники съезда, полный концертный зал гостиницы «Юность», принадлежавшей ЦК ВЛКСМ, ожидали, что он обратится к нам, молодым, с напутственным словом или будет говорить о поэзии, поэтах, на кого надо равняться. Но… все выступление М.Луконина оказалось адресовано одному единственному человеку, находившемуся в зале, с которым я сидел почти рядом, на расстоянии протянутой руки…Евгению Евтушенко. Евтушенко сидел спокойно, ни один мускул не дрогнул на его лице, только заметно побледнел, особенно это было заметно на фоне его вишневого цвета бархатного костюма, которые даже в моду еще не вошли и появятся у нас только через 3-4 года.

Суть 20-минутного доклада сводилась к тому, что Е.Евтушенко написал предисловие к новой книге поэта-фронтовика Александра Петровича Межирова, того самого, который в войну создал знаменитые строки, вошедшие в историю – «Коммунисты, вперед!». Тональность текста, оценочные моменты творчества поэта очень не нравились М.Луконину, предъявил он и другие серьезные претензии к Евтушенко. Сквозь все выступление М.Луконина рефреном звучало: «Межирова мы вам не отдадим, не отдадим вам Межирова…»

Вот тогда, еще не вступив в СП, я понял, что попал на поле битвы между «почвенниками» и «западниками», но должен честно признаться, мне в ту пору был интересен и тот, и другой их представитель. Кстати, книжка А.Межирова с предисловием, вызвавшим гнев М.Луконина, у меня уже была, поэзией я увлекся с юных лет в Актюбинске, хотя сам не зарифмовал и двух строк. Предисловие Евгения Евтушенко мне тоже нравилось,  даже прочитав его после выступления М.Луконина, я не нашел в нем крамолы. Могу даже утверждать – блистательный текст! Я завидовал позже тем писателям и поэтам,  к книгам которых Е.Евтушенко написал предисловия или послесловия.

Таких глубоких знатоков поэзии и литературы в целом, на мой взгляд, единицы, могу поставить рядом с Евгением Евтушенко только Е.Витковского, оба они оставили серьезнейшие поэтические антологии 20 века, с глубочайшими комментариями. Большинство поэтов ХХ века останется в памяти потомков только благодаря тому, что они попали в эти антологии. Жаль, такого исследования нет о прозе ХХ века.

Остается добавить, с А.П.Межировым я познакомился в Коктебеле, в 1989 году на отдыхе, он прочитал мой роман «Пешие прогулки», и мы с ним часто общались. Рассказал я ему и о выступление М.Луконина на съезде молодых писателей, об этом он, конечно, знал. На какой-то мой уточняющий вопрос о том давнем выступлении Луконина Александр Петрович ответил, рассмеявшись: «Литературная жизнь, дорогой Рауль, это айсберг, и послесловие к моей книжке стало лишь поводом, чтобы предъявить Жене столь серьезные претензии с высокой трибуны…». Много лет спустя я узнал, что Александр Петрович — бывший тесть моего замечательного друга, поэта и прозаика, моего биографа академика Сергея Алиханова. Пути Господни неисповедимы.

Но вернемся в Малеевку, к Сергею Поликарпову. Я быстро обживался в Доме творчества, появились новые знакомства, меня приглашали на вечеринки, и я сам приглашал гостей. Из Ташкента не приезжают с пустыми руками. Однажды, после завтрака, когда я выписывал свою обязательную норму – четыре странички на машинке в день, ко мне постучали. На пороге стоял директор Дома творчества В.Худяков, строгий мужчина, полковник в отставке, из органов, я с ним не был знаком, да и необходимости не возникало. Визит меня, конечно, удивил, хотя за собой я никаких провинностей не ощущал. Худяков, заметивший мою растерянность, сказал:

 — Я к вам на минуту, я по поводу Сергея Ивановича, вижу, вы с ним сдружились. От такого сообщения я растерялся еще больше, но гость умело разрядил обстановку, продолжив:

— Вы человек новый, впервые в Малеевке и всего можете не знать, поэтому я зашел к вам попросить, чтобы вы ни в коем случае не предлагали Сергею Ивановичу выпить, я знаю, южане хлебосольные люди, любят застолье.

 – Почему? – вырвалось у меня.

Погрустнев, Худяков ответил:

 – Сергей Иванович большой русский поэт, но у него есть одна непоправимая беда, что-то гложет его изнутри, и он крепко пьет. У него случаются затяжные запои и на две, и на три недели, и выбирается он из них очень тяжело. Поэтому, пожалуйста, будьте внимательны к нему, не наливайте, если он зайдет к вам выпившим. С тем гость и откланялся.

Сегодня, запоздало, я понимаю, какие внимательные люди оберегали покой писателей, сегодняшнему начальству такое и в голову не придет. Я стал внимательнее относится к Сергею Ивановичу, никогда не говорил – а вот вчера мы хорошо посидели, не покупал в его присутствии спиртное в баре, понял, как зорок, наблюдателен полковник в отставке, я не забывал его слова – Сергея Ивановича что-то гложет изнутри, не дает ему покоя. Несколько раз он заходил ко мне, мы пили чай, говорили о разном, я п